Книга Разбейся и сияй, страница 7 – Сара Штанкевиц

— Знаю, Орешек, – говорит дед, с улыбкой наблюдая, как я высыпаю ингредиенты в большую миску и, вымыв руки, начинаю месить тесто.

— Вот как? Откуда? Подслушал меня в сарае?

Я искоса гляжу на деда, сидящего за столом с газетой в немного дрожащих пальцах. Несмотря на то что ему восемьдесят два года, улыбка делает его похожим на ребенка.

— Не-а.

Улыбка деда становится шире.

Я морщу лоб.

— Если не подслушивал, то откуда знаешь?

Дед отклоняется на спинку стула и поправляет сползающие очки:

— Я раньше тебя понял, что ты готова. Тебе требовалось время, передышка, и это нормально. Последние дни ты сновала туда-сюда, как озабоченная белка, постоянно искала себе занятие.

Я взвешиваю его слова в уме и рассеянно киваю. Он прав. Я даже в университете хваталась за выполнение заданий, не имевших никакой важности.

— Ты соскучилась по урокам. Когда тебе чего-то недостает, ты суетишься, как белка. Так что я смекнул: еще немного, и узелок развяжется.

— Ты действительно знаешь меня лучше меня самой.

Опять эта щекотка в животе, предвещающая начало новой жизни. Обычно я веду уроки по понедельникам, средам и пятницам. Сегодня понедельник, но участники курса, конечно, не рассчитывали, что я вернусь прямо сегодня, поэтому придется терпеть до среды. Делаю мысленную пометку отправить после завтрака и душа сообщение группе о том, что со среды возобновятся регулярные занятия. Некоторые наверняка уже занимаются где-то еще – мир не сошелся клином на Хейзел Паркер, – но если я увижу хотя бы пару знакомых лиц, этого хватит, чтобы воспрянуть духом.

Хлеб и кофе готовы, я ставлю перед дедушкой его любимую чашку и сажусь напротив, чувствуя на себе теплый взгляд.

— Я по-настоящему горжусь тобой, Орешек.

— Спасибо, дед.

Да, пожалуй, я и сама собой горжусь.

Было бы очень легко вызвать на экран список контактов. Кликнуть на нужном имени в самом начале списка и заблокировать его. Тогда наступил бы покой, я смог бы сосредоточиться на рисунке и не мучиться угрызениями совести, которые всегда испытываю, открывая его сообщения. За последние недели у меня развился талант ясновидца: я знаю, о чем он напишет, даже не трогая телефон.

Старик, ты там живой?

Дай хотя бы знак, чтобы мне не посылать полицию проверить твою квартиру.

Или твой труп уже воняет на весь этаж?

Мне не придется зажимать нос, когда я к тебе приду?

Ты уже решил, где тебя похоронят?

И далее в том же духе. Эндрю – мой лучший друг со школьных времен. Раньше он не был таким занудой. Впрочем, и я раньше всегда отвечал на обращения друга, а в последнее время стараюсь его избегать.

Угольная палочка быстро скользит по фактурной бумаге, черные штрихи сливаются в объемные формы, которые мне сразу же хочется поправить. Черт! Опять один из тех дней, когда все валится из рук. Черна не только бумага, черны мои пальцы, даже внешняя сторона кисти запачкана углем, из-за чего я не могу уткнуться лицом в ладони и переждать приступ жалости к себе. Мне самому противно, я рад, что не в состоянии посмотреть на себя со стороны и увидеть тоску в своих глазах. За исключением утра, когда волей-неволей приходится смотреть в зеркало, я стараюсь не видеть собственной физиономии.

Лежащий на столе телефон опять вибрирует. Четыре новых сообщения за десять минут. Как видно, Эндрю решил установить новый личный рекорд. Я недовольно бросаю угольную палочку, вытираю руку о черные спортивные штаны и беру телефон, чтобы разблокировать экран.