Книга Змеи и виртуозы, страница 114 – Сав Р. Миллер

От нервов внутренне сжимаюсь так, что становится трудно дышать, но я терплю, даю ей время постичь невысказанное и важное.

— К пятнадцати годам у меня уже были три попытки самоубийства. – Каждое слово приходится с усилием выталкивать с того места в груди, где они постоянно застревают. – Каждая доставляла боль сильнее, но ни одна не облегчила страдания.

В нос ударяет запах отбеливателя и медицинского спирта, следом обрушиваются воспоминания, как я лежу в своей постели, рядом сидит мама и держит мою перебинтованную руку так, будто это спасательный круг, а не проклятие моего существования. Теперь на ее месте пальцы Райли.

— Не стану вдаваться в подробности и объяснять, почему меня не доставили в больницу или почему родители в каждом подобном шаге предпочитали видеть стремление привлечь внимание, а не крик о помощи. Впрочем, если тебе интересно, почему об этом нет информации в интернете, скажу, что они ее удалили.

Ее глаза блестят, я откашливаюсь, и дрожь распространяется по телу.

— Я решил спрятать шрамы, когда начал выступать. Сначала потому, что так было бы приятно родителям, но прежде всего – чтобы убрать ненавистные напоминания об отвратительных моментах жизни. Шрамы выглядели уродливо, мне надоело на них смотреть. К тому же татуировки, в отличие от крепкого психического здоровья, укрепляют имидж плохого парня, к которому я стремился.

Напрягаю и расслабляю челюсть, обдумывая, что сказать дальше. Как донести до нее свою мысль.

— В любом случае я не нахожусь во власти иллюзий и не считаю, что шрамы не портят естественную красоту. Портят. Иметь их на теле ужасно. – Распахиваю ее халат и обнажаю бок и живот. Она сопротивляется и сжимает мое запястье сильнее, даже костяшки белеют.

Кладу на шрам ладонь и раздвигаю пальцы, чтобы охватить большую площадь. Наклоняюсь и целую ее в висок.

— У тебя есть шрамы, но они ничего не изменили. – Кажется, мы оба затаили дыхание. – А ты, Райли Келли, прекрасна настолько, что перед тобой меркнут даже звезды на небе.

На мои пальцы падают первые слезинки из ее глаз, прижимаю ее голову к своей груди и кладу сверху подбородок – так мне хотелось сделать с момента, как я ее увидел тем вечером, и теперь, когда она рядом, ничего не имеет значения. План отмщения и причинения ей боли – все отходит на второй план, важно лишь то, как она отдает мне свое тело, и утешение, которое я в ней нахожу.

Спазм в горле подталкивает к пониманию, что причина не в переживаемой вновь печали, а в желании объяснить себе нечто, до конца пока не осознаваемое.

Впервые в своей жизни я чувствую, как слабеет тяготящее одиночество. Жаль, что это не продлится долго.

* * *

— Я передумал. Я не буду это делать.

Из трубки доносится вздох отца, буквально вижу, как он сжимает переносицу и, раздраженный, откидывается на спинку огромного офисного кресла. Тяжелое дыхание, перезвон льда в стакане, от этого грудь сдавливает боль печали и тоски по дням, которые уже не вернуть.

В детстве я часто проводил время наблюдая, как он управляет музыкальной индустрией Нью-Йорка, восхищался им, должно быть, так древние смотрели на своих богов. Будто одним движением пальца он способен менять уровень линии горизонта.

В те же дни он изменял матери, будто не замечая, что почти сломил ее дух, а меня оставил разбираться с последствиями.