Книга Клятвы и бездействия, страница 78 – Сав Миллер

Джонас спотыкается о ботинок, хватается за стену и пинает его так, что он летит через комнату, ударяется о камин и падает у дивана. Он что-то ворчит себе под нос и наклоняется, чтобы расшнуровать второй; опять едва не падает, злится и отшвыривает его с той же яростью, что и первый.

Он попадает в окно, неожиданно громкий звук эхом разносится в пространстве за моей спиной.

Опускаю кисточку в стаканчик с водой, осторожно набираю голубую краску. Джонас проходит к кабинету, пристально глядя на меня, и хватается за ручку двери, словно не может устоять без опоры.

— Ты пьян? – спрашиваю я, прищурившись.

— А ты голая?

Оглядываю себя, сдержав внезапное желание прикрыться. Честно признаться, я совсем забыла, что скинула халат. Живопись меня успокаивает, особенно хорошо я чувствую это здесь, в пляжном домике, творчество так захватывает, что я полностью отстраняюсь от действительности.

Впрочем, судя по тому, как жадно смотрит на меня сейчас Джонас, будто готов поглотить целиком, следует все же лучше себя контролировать.

— Я уже говорила, что люблю рисовать обнаженной.

— Да-да. Это позволяет ощутить свободу, какая-то подобная чушь. – Он трет лицо ладонями и подходит ближе, останавливаясь у самого края куска брезента, которым я застелила своеобразное рабочее место.

— Я так привыкла с детства. Сейчас уже невозможно себя изменить.

Пожимаю плечами и продолжаю выписывать акварельное небо в верхней части картины.

— Если ты не веришь, что подобный эффект возможен, советую как-нибудь попробовать.

Взгляд Джонаса прожигает мне макушку, но я продолжаю рисовать, добавляю нежно-розового и оранжевый, впрочем, у меня нет четкого видения, каким должен быть конечный результат. У меня всегда было так; концепция картины весьма туманна, порой, даже приступая к работе, я не имею четкого представления, что хочу написать. Но мне гораздо проще изменить что-то по ходу, а не сидеть и смотреть на чистый холст, обдумывая.

— Ладно.

Я растерянно моргаю и поднимаю голову.

— Что?

Джонас расстегивает и снимает кожаную куртку.

— Ладно, говорю.

У меня глаза вылезают на лоб, кисть выпадает из руки и катится к краю брезента. Джонас тем временем подцепляет большим пальцем ворот футболки, стягивает через голову, представив возможность разглядеть его широкий торс и красивый пресс.

Вся влага, что была у меня во рту, мгновенно испаряется. Цепким взглядом оцениваю каждый бугорок мышц и полоску волос, уходящую под ремень джинсов.

— З-зачем это? – Сглатываю и замолкаю. – Зачем ты раздеваешься?

— Тебе можно, а мне нет?

— Нам нельзя обоим оставаться голыми.

Губы его медленно растягиваются в озорной улыбке.

— Почему нет, куколка? Боишься, что не сможешь сдержаться?

— Я тебя умоляю, ты сам не сможешь держать руки при себе.

— И очень бы этого не хотел. – От его горящего взгляда внизу живота разливается возбуждение, похожее на густой, вязкий мед. – Но обещаю сейчас вести себя прилично. Может, ты научишь меня чему-нибудь.

Улавливаю двойной смысл сказанного.

Опасения, нахлынув, сковывают мои плечи, неотрывно смотрю, как он расстегивает и снимает браслет. Берется за ремень, и я резко выбрасываю вперед руку, чтобы остановить его. Брови его ползут вверх, когда на кожу и штаны капает краска.

Мне сложно удержаться в неудобной позе на коленях, и я использую его ремень, чтобы не потерять равновесие. Одно неосторожное движение, и я испорчу картину, над которой работала со вчерашнего утра.