Книга Клятвы и бездействия, страница 150 – Сав Миллер

— Почему? – шепчу я и не узнаю собственный голос.

Человек сам творит свою реальность, но я не помню, чтобы хотела такого.

— Потому что они платят, малышка, а в нашем мире правит всемогущий доллар. Ты об этом не знаешь, ведь я ограждал тебя от подобных проблем, но пришло время скормить тебя волкам, иначе ты никогда не усвоишь урок.

Вот и подтверждение.

Престон меня не обманывал.

Ужас нарастает и отдается гулом в голове. Мозг отказывается работать, о том, что происходит с сердцем, лучше вообще не думать, остается прислушиваться к тому, что происходит в животе.

Это самый простой способ все выдержать. Остается только ждать Джонаса, возможно, с подмогой, но неизвестно, что будет со мной к тому моменту.

Легче не всегда лучше.

Я вырываюсь, пытаюсь поднять руку с чугунным прутом, чтобы нанести удар, но он хватает пальцами меня за горло и давит.

— Ты маленькая дрянь, – рычит он, ногти до боли впиваются в кожу. Затем он неожиданно смещается в сторону, давая мне возможность высвободить руку. Я не теряю времени, тянусь к деревянной ручке кисточки под платьем.

Сжимаю ее изо всех сил, глубоко вдыхаю и сильнее упираюсь ногами в пол. Надеюсь, однажды я смогу принять такое свое решение.

Действую на чистом адреналине, замахиваюсь, подняв руку над головой, и резко опускаю, загнав кусок дерева ему в шею сбоку. Он замирает, не вижу, но чувствую, что он тянется к ране, но я не позволяю, я вновь замахиваюсь и наношу удар.

Затем еще раз.

Иеще.

Наконец, хватка его ослабевает, он отпускает мою шею. Слышу грохот, когда тело падает на пол.

Я несколько минут стою неподвижно, глядя перед собой, кровь отца стекает по моему лицу, вниз по спине, оставляя за собой след. Она на плечах. Ложится со свинцовой тяжестью, рядом кружатся, будто тени, обрывки обещаний, которые он давал мне с детства.

Что он никогда не сделает то, что для меня плохо.

Что желает мне только счастья.

Кисть выпадает из руки, и я прижимаюсь к двери, мечтая погрузиться в нее, стать единым целым с деревом, может, тогда боль утихнет.

Не знаю, как долго я так стою, помню, как звуки голоса прорываются сквозь пелену и выдергивают из потока слез – все, на что способно мое измученное, порочное тело. Это похоже на раскаты грома, сопровождаемого вспышками молнии, способной поджечь все, к чему прикоснется.

— Ну, лучше ты, чем я. – Самодовольный британский акцент ласкает слух.

Отталкиваюсь от двери и падаю в объятия Джонаса, даже не потрудившись убедиться, что он меня поймает.

И он ловит.

И это так естественно.

Обхватив меня за талию, он склоняется к шее. Я вздрагиваю оттого, что он задевает повязку, под которой клеймо.

Джонас отстраняется и берет мое лицо в ладони.

— С тобой все в порядке, любимая?

Качаю головой, слезы капают на его пальцы.

— Нет, – отвечаю я шепотом, больше всего жалея о том, что не вижу его в темноте. Я могла бы найти утешение в фиалковых глазах, позволила бы себе утонуть в них.

Однако, если включить свет, я увижу и отца, поэтому молюсь, чтобы электричества не было как можно дольше.

Джонас подхватывает меня на руки, опирается плечом на стену, собираясь использовать ее в качестве направляющей. Я кладу голову ему на грудь, веки тяжелеют, и я решаю дать себе отдых, совсем ненамного.

Я открываю глаза и вижу, что лежу на диване в гостиной. Свет вновь горит, платья на мне больше нет, его сменила футболка не по размеру, а пламя камина согревает пальцы ног.