Книга Слово о Сафари, страница 146 – Евгений Таганов

Со своим прожектом они пошли к Отцу Павлу, желая услышать его мнение.

— Желаете разглядеть в каждой вонючке высокую человеческую душу? — без всякой политкорректности спросил тот.

— Почему бы и нет? — спокойно произнёс Аполлоныч.

— Так ведь душа — это вторичный человеческий признак, не первичный. Сначала идут внешние действия, а потом уж их начинка. Пора бы знать об этом.

— Нам нет никакого дела до высоких человеческих душ, — твёрдо вступил в разговор Дрюня-Андрей. — Помнишь, как ты сам говорил нам с Катей в детстве, что нехорошо выходить во двор с пирожным и есть его на глазах других детей. Мы не хотим есть своё сафарийское пирожное на глазах тех, кто этого не может, только и всего. Пускай они тоже его поедят.

— А технически это как будет выглядеть? Отдельные ночлежки и столовые?

— Нет, мы хотим раздавать особые талоны, чтобы они могли есть и спать как все, — уточнил Дрюня.

— И в кино и театр тоже, — добавил Чухнов.

— Начать-то всё это можете, а как будете прекращать, если потребуется?

— Перестанем печатать талоны, и всё! — легко нашёлся барчук.

— Ну-ну, — таким было согласие Отца Павла.

При этом он, может быть, впервые в жизни взглянул на старшего сына с некоторым удивлением.

— Представляешь, — признался Воронцов мне на следующий день, — утром читаю у Розанова: «Вчера сыт, сегодня сыт, всегдабыл сыт: нужно и поголодать, хочетсяпоголодать». Через час приходит Дрюня и почти теми же словами: «Вчера работали, сегодня работали, всегда были счастливы работой и заботой о работниках, но нужно вспомнить о неработниках, хочется о них вспомнить».

Итак, первая партия розовых талонов была отпечатана и роздана. Бесплатная ночёвка не в многолюдной ночлежке, а в строго одноместном номере, бесплатная кормёжкане в затрапезной столовке, а в любом пабе, принадлежащем Сафари, с пропечаткой на кассовом чеке номера талона. Дополнительная же наполненность киносеансов, концертов и спектаклей вообще была больше на пользу нам, чем контрамарочникам-зрителям. Не случилось и особых волнений симеонцев, что кто-то посторонний вовсю пользуется их привилегиями, многие из них сами ощущали себя халявщиками, чтобы заострять дополнительное внимание на неожиданных конкурентах.

Опасения Севрюгина, что к нам тут же хлынет огромный поток материковой нищеты, не желающей работать, не оправдались. Во-первых, страховой сбор за въезд на остров никто не отменял; во-вторых, одиозных грязнуль мои легионеры не пускали в Симеон и за деньги; в-третьих, прокайфовав у нас два-три первых дня, любой бич начинал быстро тяготиться своим изгойным положением, неимением каких-либо карманных денег, невозможностью пользоваться другими, более интересными, но платными развлечениями, наконец, строгим воздержанием от привычного пьяного шумного поведения и, поняв, что такая постельно-желудочная жизнь может длиться для него бесконечно долго, спешил восвояси на материк, рассказывая всем об «ужасах» симеонской «исправительной колонии».

Другим объектом Дрюниной деятельности стали симеонские старики. Пятнадцать одиноких поселковых пенсионеров были тотчас взяты его командорством на учёт, ко всем им приставлены бесплатные домработницы и выделены деньги на улучшенное питание и одёжные обновки. Поначалу всё это вызвало испуганное сопротивление старичья — все боялись, что так мы хотим отобрать их дома и квартиры, а насмотревшись московского телевидения, вообще опасались быть отравленными или убитыми. Однако Воронцов-младший, проявляя недюжинное терпение, упорно гнул свою линию, и года через полтора ему удалось не только поменять поведение своих бурчливых подопечных, но даже изменить их внешний вид — навсегда ушли в прошлое их страшные болоньевые куртки и валенки с заплатами.