Книга Вход только для мертвых, страница 88 – Валерий Шарапов

Впалые щеки и скорбные складки в уголках ее плотно сжатых бесцветных губ придавали ее желтому лицу выражение невыносимых страданий. Глядя на милиционеров глубоко ввалившимися больными глазами, она спросила тихим, каким-то блеклым голосом:

— Аль случилось что?

— Сын ваш, Витек, где? — спросил ее в свою очередь Орлов, со скрытым сочувствием разглядывая женщину, хмуря брови, догадываясь, что она, по всему видно, неизлечимо больна. «Загремит этот упырь в тюрьму, на кого беспомощную мать оставит, — думал Клим, и ему невольно на память пришел образ его умершей матери, которая так его и не дождалась с фронта. — Не жалеем мы своих родителей».

— Н-нет его, — не сразу ответила женщина, качнулась и, чтобы не упасть, привалилась плечом к балясине, шаря воспаленными глазами по непроницаемым лицам милиционеров. — Опять где-то набедокурил?..

— Если бы… набедокурил… — буркнул Орлов и, повышая голос, поинтересовался: — А вы не знаете, где он?

— Еще позавчера взял с собой отцов пиджак и ушел… У барышни, наверное, он… — неуверенно предположила женщина.

— Что за барышня? — быстро спросил Журавлев.

— Да кто ж ее знает. Он с нами своими увлечениями не делится. Взрослый стал…

— Мать, кто там? — раздался глухой голос со двора, и невидимый глазу мужчина закашлялся, с мокротой отрывая от легких табачную слизь, вполголоса матерясь.

— Витьку спрашивают.

— Кто спрашивает?

— Милиция… кто ж еще.

Из-за угла дровяного сарая, крытого черной, слежавшейся за долгие годы ржаной соломой, вышел невысокого роста жилистый мужчина, облаченный в потертые галифе и в серую замызганную майку. В левой руке он держал острый плотницкий топор, на месте же правой болталась культя. Воткнув топор в колоду у сарая, он направился к приехавшим, оторвав черствыми пальцами с черными ногтями прилипшую к нижней губе цигарку, роняя пепел на грудь. За его босыми ногами на росистой мураве оставался молочный след.

— Нюра, ты иди, — приказал он жене, мотнув растрепанной после сна головой, и та, послушно откачнувшись от балясины, ушла в дом. Мужчина подошел, поглядывая исподлобья живыми желтыми глазами поочередно то на Журавлева, то на Орлова, спросил, дернув треугольным кадыком: — По какому делу, товарищи, пришли?

— Сына вашего разыскиваем, Витьку, — пояснил Орлов, стараясь не смотреть на его синюю бугристую культю.

— Зачем? — деловито осведомился мужчина, быстро докурил цигарку и бросил окурок себе под ноги, тщательно растер грязной пяткой. — Слушаю?

— Ваш сын подозревается в убийстве, — без обиняков сказал Журавлев.

— Да ну-у… Не-ет, — не поверил мужчина, по-петушиному вскинул голову, шаря растерянными глазами по неприступным лицам оперативников. — Похулиганить — это он, конечно, может. Но чтобы убить человека-а?.. Да такого быть не может!

— Это мы и хотим выяснить, — сухо ответил Орлов. — Так где же он?

— Позавчера как ушел из дому, так и не появлялся. А куда ушел, не могу сказать. У него одна дорога, а у догоняющего их сто… — Мужчина помолчал, задумчиво качая поникшей головой, потом вдруг с болью в голосе сказал, глядя вокруг тоскующими глазами: — Вы только это… товарищи милиционеры… бабе моей не говорите, что он в убийстве подозревается. Не выдюжит она, умрет раньше времени. Ей и так-то осталось жить всего ничего… рак у нее на последней стадии. А Витька… он ведь нам не сын, племяш… Сын Нюркиной родной сестры… Глафиры. Погибла она при бомбежке, когда станцию Кочетовка немцы бомбили… Путейцем работала. А батяня его, Григорий Пантелеевич, погиб смертью храбрых на Первом Украинском фронте. Хороший человек был, свояк мой. Царствие ему небесное. А в кого Витька таким непутевым вырос, ума не приложу. И учился ведь неплохо, и спортом занимался… железяки все какие-то ворочал… А надо же вот… Только я все равно не верю, что он убил человека… Ладно там украсть, но человека… Не такой он… А нам с Нюрой вот Бог не дал ребеночка.