Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 39 – Кристин Кайоль

Эта трагедия поставила клеймо на дом моих прадеда и прабабушки. Они тщетно искали хозяина собаки, которую зарезали здесь же, на месте, но никто так и не узнал, откуда она взялась. Моих предков публично осуждали за то, что они оставили ребенка одного в доме, все их сторонились и на собрания не приглашали. Мужчины больше не приходили к прадеду пить вино, и возможностей заработать немного денег стало еще меньше. Соседи говорили о злой судьбе, о неупокоенной душе из нашей семьи, переселившейся в эту злую собаку. Прадед и прабабушка хотели перебраться в соседнюю деревню, километрах в пятнадцати, чтобы начать там новую жизнь, но это было непросто: здесь они имели дом и работу, а это большая удача, и все, что от них требовалось, – сидеть тихо и не высовываться, чтобы не навлечь злой рок на всю деревню. За год после случившегося несчастья девочка вышла из дома только один раз, чтобы полюбоваться луной в праздник середины осени. Когда она стояла неподвижно, созерцая женское светило, она вдруг почувствовала, что ей стало легче, и в эту благодатную минуту она поняла, что все-таки познает счастье.

С этого дня девочка делала все, чтобы вывести родителей из состояния оцепенения, в котором они пребывали. Она взяла себе в привычку гулять по деревне, наблюдая за каждым встречным, пытаясь понять смысл действий людей и с проницательностью хищника истолковать самые неуловимые жесты. Родители, стараясь оградить свое дитя от насмешек, научили ее плести из соломы и кукурузных листьев, и она делала в среднем по корзине в день. Несмотря на бремя очевидного осуждения со стороны общества, девочка выросла разумной и красивой; она всегда выглядела веселой. Когда она стала взрослой девушкой, глаза ее лучились такой внутренней силой, словно тайное желание жило в ней. В восемнадцать лет она вышла замуж за моего деда, ему было двадцать восемь, и его очаровала ее красота. Он стал ее «живым богом», потому что смешил ее и умел петь оперу; они уехали в Пекин, где посторонние взгляды не так тяготили их. Они любили друг друга жестами и объяснялись языком, принадлежавшим только им двоим. Они трудились день и ночь, чтобы прокормить семью и обеспечить ей жизнь более комфортную, чем была у их родителей. У них было шестеро детей, первой родилась моя мать, которая в десять лет стала главой семьи, переводчицей бабушки во всех домашних делах. Она была ее ушами, ее языком, даже ее разумом, потому что ей удавалось с точностью предвосхищать ее просьбы и суждения.

Бабушка умерла без мучений, за несколько недель, от рака, о котором никто тогда не знал. В то утро, когда она ушла в небеса, с ее губ не слетело ни стона, ни даже вздоха, но она так крепко сжала руку деда, что ему почудилось, будто она произнесла его имя. Ей было сорок восемь лет.

Вот еще одно воспоминание, всплывшее прямиком из памяти замкнутого подростка, тщательно отбиравшего камни, на которых он выстроит свою внутреннюю гордость. Мне нелегко пережить его вновь, но сегодня я понимаю, какое значение оно имело в архитектуре моей души. Я научился, сам того не сознавая, никогда не задавать деликатных вопросов моим близким, и мне хватало одного взгляда матери, чтобы увидеть грань между тем, что может быть сказано, и тем, что должно естественным образом прятаться в одном из многочисленных ящиков нашей семейной памяти. Этот культ секрета, который я считал принадлежащим лишь нашему узкому кругу, на самом деле составляет часть древней культуры Китая и передается из поколения в поколение во всех семьях как защита от комплекса личной вины и коллективной ненависти.