Книга Любовь, что медленно становится тобой, страница 34 – Кристин Кайоль

Я подчиняюсь его взгляду, не испытывая никакого унижения, – мне нужно примириться с ним, держащим на расстоянии все, что я вижу. Так я вновь возвращаюсь к рисованию, не беря карандаш в руку, но фиксируя намерение в уме. Формы и их объемы, которые я хочу «овеществить», врастают в мое собственное тело, и я изображаю их, сам того не зная, сливаюсь с их энергией, как художник вбирает в себя дух бамбука. Еще я узнаю от моего учителя, что женщины в Париже с июня до сентября носят коротенькие и легкие цветастые платья, которые задираются, когда они садятся в автобус, и что глаголы во французском языке спрягаются в разных временах, удержать которые в памяти невозможно. Запоминаю, что французы романтичны, дарят розы без всякого повода и запросто говорят женщинам, что они красивы, хотя даже не обручены с ними.

Мы с матерью и дедом живем в доме, состоящем из одной-единственной комнаты, разделенной пластмассовыми ширмами на несколько закутков. Мы почти не разговариваем друг с другом. За нас это делает телевизор, дядя установил его дома в тот день, когда мне исполнилось пятнадцать лет.

Черный ящик, облаченный в великолепный зеленый картон, возник подобно божеству, и я до сих пор помню, как были горды дядя, отец, оказавшийся тогда дома, мать и кузен, который пришел нам помочь.

Появление телевизора стало как бы крещением – казалось, с этим благословенным гостем мы войдем в новое сообщество; это помазание богатством и современностью выделит нас среди соседей, но ненадолго. Шушу, красиво перевязав телевизор желтой лентой, потребовал минуты тишины перед выключенным аппаратом, который из-за проблем с установкой антенны заработает только через год. А до тех пор надо будет вытирать пыль с экрана и вообще ухаживать за нашим новым «жильцом», чье предназначение – просвещать нас, развлекать, показывать нам мир и служить фоном во время наших обедов и ужинов.

Во время этого ритуала приобщения к современности, экспромтом устроенного Шушу, дедушка успел положить на мою кровать роскошную коробку из раскрашенной жести, полную белых карамелек «Да Бай Ту», и связанную матерью шапочку, которую я надену только один раз, чтобы доставить ему удовольствие.

Я точно знаю, что конфеты положил мне на кровать дед своими руками, но об этом никак нельзя было догадаться по его поведению: чтобы прошмыгнуть незамеченным, он воспользовался оторопью, в которую ввело нас вторжение экрана.

Я помню, как встал с кровати и примерил шапочку, – единственным зеркалом для меня был довольный взгляд матери; помню и браслет из ореховых скорлупок, который подарил мне дядя, – я тут же надел его на руку, уже предчувствуя, что он принесет мне удачу и счастье.

Потом я открыл коробку с конфетами и поспешил предложить их дяде и матери, но не посмел приблизиться к неподвижному старому телу, чьим единственным занятием было созерцание крошек на клеенке; он сидел на табурете очень прямо, погруженный в молчание, в грубую, атмосферную немоту, которую я вновь увидел в одном из музеев во Франции, глядя на портреты Сезанна.

И я кричу внутренним криком, которому никогда не вырваться наружу: «Йейе, спасибо за твой подарок, я тебя люблю! Иди сюда! Давай выйдем на улицу, давай забудем про мое лицо! Идем же и забудем, что случилось, идем, уважаемый дедушка, мир велик, и ты показал мне это твоими кисточками, твоими цветами, твоими мокрыми глазами. Идем, дедушка, и прости меня. Это я не должен был путаться у тебя под ногами в тот проклятый вечер».