Книга Вилья на час, Каринья навсегда, страница 2 – Ольга Горышина

— Жаль, что нам не доведется услышать музыку должного уровня, но что поделаешь, если гении стали попадаться все реже и реже.

Он говорил специально медленно, и я понимала каждое слово, но отвечать не спешила, потому что не знала, что сказать. Впрочем, ему, кажется, больше нужен был слушатель, чем собеседник. Или он не хотел, чтобы я краснела за свой ломаный английский.

— Ну разве это лицо музыканта? — сосед сунул мне под нос программку, которую я решила не брать на входе, чтобы потом не пришлось выбрасывать. У работников печати есть такой заскок — уважать труд коллег.

Пианист явно еврейской наружности. И что такого? Может, конечно, сосед из неофашистов? Я чуть штруделем в Инсбруке не подавилась, когда в кафе ввалилось трое парней в форме офицеров СС. Да нет… У самого нос с небольшой горбинкой, слишком тонкие губы, мохнатые брови и беспорядочные кудри, почти закрывающие глаза. На арийца даже с натяжкой не тянет. Может, что личное… А? Но сосед вдруг тряхнул головой, откидывая с лица волосы, и я опустила глаза в программку, устыдившись своего наглого разглядывания.

— У Моцарта было тонкое лицо настоящего гения. Голубой камзол. Парик с черной ленточкой. Тонкие ноги, затянутые в белоснежные чулки, постоянно отбивали такт, когда изящные руки порхали в манжетах над клавишами. Его пальцы рождали музыку, которой не было и не будет равной…

Сосед протянул мне шоколадку. Ту самую, с изображением Моцарта. Я уже купила таких несколько в подарок тете Зине и в офис.

— Этот человек в парике так же похож на Моцарта, как и я.

Я не поняла, что шоколадка предназначалась мне и не взяла, пока сосед не ткнул меня ей в живот. Тогда я поблагодарила и спрятала подарок в сумочку.

— А месье Шопен только и мог что брать публику ожиданием. Он опаздывал в салоны, чтобы все поняли, что без него не будет вечера. Да, не будет, но только потому, что никого другого не подпускали к роялю! Этот музыкантик копирует не того гения, не находишь?

Я опять кивнула.

— Может, кто другой согласится поиграть? — и он оглядел зал, будто действительно выискивал среди зрителей пианистов, а потом опять взглянул на меня и медленно произнес: — Альберт.

Сосед улыбнулся, и морщинки вокруг рта и в уголках глаз стали чуть более заметны. Он не выглядел мальчишкой, но и далеко за тридцать ему не могло быть.

— Виктория, — представилась я.

— Это шутка? — переспросил сосед, и мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять причину его недовольства.

— О, нет, нет. Это мое настоящее имя. Пусть я и не королева.

— Конечно, не она. Ты намного красивее.

Я случайно напросилась на комплимент. Что прикажете ответить? Как в Австрии принято вести себя с незнакомыми людьми? Наверное, лучше просто улыбнуться. Только сосед заулыбался еще шире. Пусть уже этот последователь Шопена начнет играть, иначе я сравнюсь в цвете с платьем и помадой. Теперь надо постараться не облизать губы! И вот пианист наконец пришел. Он пришел! Пришел! И я перевела взгляд с начищенных ботинок на блестящий рояль.

— Ты сама играешь? — не унимался сосед.

— Нет, — мотнула я головой. — Я танцую. Обожаю вальсы Фредерика Шопена. А ты? — спросила я, радуясь, что в английском можно не выкать.

— Играю. Даже сочинял когда-то. Тебе знакома маленькая ночная серенада Моцарта? — Я кивнула, чтобы меня не приняли за абсолютную невежду. — Так вот, я имею к ней некоторое отношение, потому что однажды набрался храбрости отослать свое сочинение на венский адрес Моцарта. Увы, я так и не получил ответа. К лучшему, наверное!