Книга Аллегория радужной форели, страница 19 – Мари-Кристин Шартье

– После парочки «оле, оле» – без всякого сомнения.

Она проводит рукой по волосам, которые постепенно утрачивают летнюю золотистость. Загар на осунувшемся от бессонницы лице постепенно бледнеет. Скоро она станет такой же белой, как падающий снег, и я смогу снова увидеть голубую венку, просвечивающую сквозь бледную кожу ее лба, когда она нервничает, как сейчас.

– Я поступила в докторантуру.

– Ого.

– Ну да.

Любой другой подпрыгнул бы от радости за нее, но я знаю Кам лучше всех. Не сомневаюсь, она получит эту докторскую степень по психологии, но я-то в курсе, что она давно лелеет мечту все бросить и пойти учиться на писателя. Она исследователь с душой художника, у нее необыкновенный дар находить нужные слова. Для любого, кто жаждал бы продолжить образование, эта стипендия была бы равносильна приглашению в НХЛ. Для Камиллы это как обнаружить, что «Монреаль Канадиенс» жаждет подписать с тобой контракт, а ты на самом деле хотел бы поступить в труппу Большого канадского балета.

– И какая стипендия?

– Слишком много денег. Допустим, мне даже не нужно будет работать все время подготовки диссертации.

– Ты говоришь так, будто уже решила согласиться.

– А у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда.

– С каких это пор ты заговорил банальностями?

– Да, согласен, это клише. Но… если серьезно, у тебя правда есть выбор. Ты это понимаешь?

– Нет, Макс, выбора у меня как раз и нет. Я обычная студентка, и у моих долгов уже накопились свои долги. Или, можно сказать, выбор у меня вроде как бы и есть, но это выбор работы, чтобы не помереть с голоду, работы, где я не продвинусь дальше столиков кафе, которые протираю всю неделю. Или другой вариант – спуститься на землю и построить карьеру уважаемого человека, с приличной зарплатой, но при этом утратить навеки возможность вырваться из повседневности, но хотя бы не заниматься всяким дерьмом, что не так уж и плохо, многие и этого выбора лишены.

Я решаюсь прервать ее речь:

– Знаешь ли, деньги – это еще не все.

Она отвечает сухо:

– Легко говорить тому, у кого они есть.

Замолкаем. Я делаю последний глоток пива, отношу бутылку в дальний угол гардеробной, где складываю всю пустую тару, и открываю еще одну. Вернувшись к Кам, я вижу, что она сорвала этикетку и крутит бутылку в руках. Мне хочется утешить ее, обнять, швырнуть к ее ногам все деньги мира, но мое эго тоже задето. Она задела весьма чувствительную струну, тянущуюся к состоянию моего отца. Стрела попала точно в цель, в самое больное. И она это отлично знает.

– Макс, прости меня, пожалуйста. Я не должна была этого говорить.

Она вся сжимается, съеживается на табурете. Я забираю пустую бутылку у нее из рук, открываю другую и ставлю на столешницу перед ней. Комок в горле постепенно проваливается под взглядом огромных растерянных глаз. Когда Камилла расстраивается, ее грустное лицо может заставить меня сделать все что угодно. Ей не стоит грустить в присутствии парней, собирающихся разбить ей сердце – они не смогут этого сделать, а потом никуда от нее не денутся до скончания веков.

– Это правда.

– Я знаю, что это не так.

– Нет, это был действительно мощный удар ниже пояса, но я же не смогу злиться на тебя весь вечер. Мы еще даже не попробовали гуакамоле.

– Действительно, было бы неловко.