Книга Она и зверь. Том 3, страница 70 – Maginot

– Вы же сказали, что вам нравятся черные волосы.

Она опешила.

Он что, и правда запомнил? То дурацкое признание, сказанное сгоряча? Запомнил и, более того, сделал. И теперь главный признак, по которому она всегда различала Теодора и Териода, исчез в ночи.

– Сначала зайдем в дом, – выдавила она. – Что вы вообще делаете на улице? Хотите превратиться у всех на глазах?

– Я ждал, пока вы сами меня найдете.

Она потеряла дар речи. То есть он специально торчал здесь, чтобы выманить ее из укрытия?

Его улыбка была мягкой, но Астине показалось, что в ней сквозит упрек.

– Вы помните прошлую ночь? – спросил он тихо.

Ее пальцы сжались в кулаки сами собой. Смотреть на него было невозможно, а врать – еще сложнее. Особенно после того, как она целый день избегала встреч с ним.

– Сначала нужно отослать слуг, – попыталась сменить тему она. – Вы можете превратиться в любой момент.

– Тина.

– Времени мало.

– Тина, посмотри на меня.

Она упрямо мотала головой. Если посмотрит – растает. Как прошлой ночью. Она боялась. Боялась этого лица, боялась этих глаз, боялась, что он сейчас скажет «я люблю тебя», и она не найдет в себе сил снова разбить ему сердце.

Он поставил фонарь на землю между ними. Осторожно коснулся ее щеки.

И она поддалась и все-таки подняла взгляд.

– Скажите честно: вы сегодня специально меня избегали?

Молчание легло между ними – тяжелое, почти осязаемое.

– Скажите хотя бы, в чем дело. – В его голосе не было ни гнева, ни обиды. Только обескураживающая открытость. Териод нежно коснулся ее лица и заправил за ухо непослушную прядь волос. – Я был неловок? Вам было… неприятно? Или вы просто решили забыть, как забывают то, что случается спьяну?

Она поняла: он не станет отводить глаз. Не уйдет. Не позволит ей спрятаться за удобной ложью.

Но ответить значило ранить. Его и себя.

Сломать что-то хрупкое, что еще недавно казалось возможным. Дыхание перехватило. Губы дрогнули раньше, чем она успела совладать с собой.

– Это… – слова выходили на выдохе, ломкие, почти неслышные, – было ошибкой.

Его ладонь замерла у ее уха – она почти физически ощутила, как он борется с желанием сжать, удержать, не дать ей уйти. Но рука бессильно опустилась.

– Понятно, – сказал он тихо.

Териод даже не удивился. Все стало ясно еще там, в саду, когда он бродил один между клумб и аллей, пока день истекал в сумерки, а сумерки – в ночь. Надежда выцветала вместе с небом, растворялась в темноте, и к тому моменту, как он вернулся, от нее почти ничего не осталось.

Он спрашивал себя тогда: если она хочет вычеркнуть ту ночь из памяти, стереть, будто ее и не было – что ему остается? Держаться за то, что она готова предать забвению?

Ответа у него не было.

Молчание затягивалось – вязкое, почти невыносимое. Но он все-таки заставил себя договорить:

– Тогда… – голос сел, но он продолжил: – И «я тебя люблю» тоже было ошибкой?

Она вздрогнула.

Это не было пустыми словами. Это было искренне. Просто… адресат оказался другим.

– Это…

Она едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть правду – всю, без остатка. Подняла на него глаза и увидела в его взгляде то самое смирение, с которым люди принимают неизбежное.

Он попытался улыбнуться – получилось криво:

– Простите, что поставил вас в неловкое положение. Мы оба были… не в себе. – Голос дрогнул, но он продолжил: – Пусть это останется тем, чем и было. Случайностью.