Книга Она и зверь. Том 3, страница 60 – Maginot

Ее руки дрожали. Она не знала, проклинать ли злосчастье, что именно этот отрывок попался ей на глаза, или же, напротив, радоваться быстрой расшифровке.

Как и ожидалось, это был дневник Вальдо. Именно это и терзало Астину.

Перед ней лежали записи ее мучений и позора.

Если бы написанное расшифровал кто-то другой, было очевидно, что произошло бы дальше. Императрицу представили бы научному обществу лишь как гордый результат исследования. То, какие ужасы и издевательства выпали на долю Мартины, как он унижал ее, – все это Вальдо описал в подробностях, с тошнотворной обстоятельностью палача, документирующего свою работу.

Астина почувствовала глубокое облегчение от того, что никто не смог расшифровать эти записи. Она хотела, чтобы никто не видел ее позора. Да, все знают о том, что совершал Вальдо, но она не хотела выставлять напоказ грязные детали прошлого: каждый удар, каждое оскорбление, каждую минуту беспомощности.

Астина положила дневник обратно в шкатулку и вышла из приемной. Ей до боли хотелось сжечь его, но поступить так с подарком императора она не могла. Поэтому решила хранить его в личном сейфе и больше никогда не открывать.

Служанка, как раз проходившая по коридору, удивленно уставилась на Астину:

– Ваше высочество, ваше лицо… – она осеклась, поскольку поняла, что чуть не нагрубила госпоже.

Но эрцгерцогиня была так бледна, словно встретила призрака, и бедная девушка не сумела скрыть удивления.

Астина с трудом выдавила некое подобие улыбки:

– Не могла бы ты принести пару бутылок вина в спальню? Я получила драгоценный подарок из рук его величества. Хочу это отметить.

* * *

Териод неловко остановился перед зеркалом, словно боялся встретиться с собственным отражением. Новый цвет – глубокий, влажный черный – лег на пряди так чуждо, что сердце каждый раз болезненно сжималось от странного ощущения. Он никогда в жизни не красил волосы. И теперь из зеркала на него смотрел кто-то другой: чужой, но до дрожи притягательный.

Он провел ладонью по черным прядям, закрывавшим лоб, и с трудом оторвался от своего отражения. Время поджимало – дальше медлить было нельзя.

– Все пройдет хорошо? – спросил он с беспокойством, не глядя на Оливера.

– Конечно, ваше сиятельство, – ответил дворецкий чересчур пафосно. – Красавец и с черными волосами красавец.

Териод хмыкнул, но новый цвет действительно ему шел. Даже если не брать в расчет очевидную предвзятость дворецкого, все выглядело так естественно, что никто и не догадался бы о краске. Впрочем, львиную долю работы проделал сам Оливер – процентов восемьдесят этого безумия лежало на совести старого слуги.

«Что скажешь, если я перекрашусь в черный?»

Териод узнал о предпочтениях супруги в ходе расследования, которое заняло неприлично много времени. Когда он наконец услышал о ее любви к черным волосам, то обронил эту фразу Оливеру – так, между прочим. Дворецкий, впрочем, запомнил это.

И когда Териод собирался выходить, он задал невинный вопрос: «Кстати, краска для волос готова. Не хотите ли попробовать?»

Териод растерялся. Он же сказал это просто так. Размышлял вслух, не более. Но через мгновение подумал: почему бы и нет?

Его признание сорвалось из-за служанки с безупречным чувством момента. Решение было импульсивным, раскаяние – мгновенным. Но где-то глубоко внутри зародилось сожаление, что все закончилось так быстро. Слова остались невысказанными.