Книга Пристрастное наблюдение, страница 46 – Николь Фенникс, Марта Солнечная

В изнеможении я опустилась на кровать и заметила оставленный вчера вечером телефон, на который час назад пришло сообщение:

«Это не страшно. Переживешь.»

А я тогда думала, что умру от переживаний.

Отчаянье. Обида. Злость.

Наверное, в тот момент я перестала его бояться. Наблюдатель больше не казался опасным психом, который сможет причинить мне боль. Потому, что больнее, чем сделал, он бы уже не смог.

Тогда я начала подозревать, что он действует не один — их целая шайка. Они все в сговоре! Та новенькая воспитательница, пославшая за микрофоном, разнорабочий из пищеблока, который постоянно вертелся где-то поблизости, точно директриса, а может быть кто-то из знакомых ребят или даже сам Костя с ними заодно? Я стала сомневаться в каждом. Чувствовала, что оплетена их сетью. А может, я вообще участвую в каком-нибудь эксперименте, где бездушные машины изучают пороги допустимого? Или врачи-фашисты пытаются свести меня с ума? Не было другого объяснения, зачем давать надежду и так жестоко наказывать!

В какой-то прострации я сдавала последние для поступления экзамены. И только мысль о том, что скоро буду учиться в кулинарном и перееду жить в учебное общежитие, не давала окончательно потеряться. Удерживало стремление воспользоваться возможностью самой поменять свою судьбу к лучшему.

Наблюдатель как будто чувствовал мое настроение. Он затаился, не прислав больше ни строчки. Иногда мне хотелось думать, что он видит как мне плохо и тоже страдает, и я еще сильнее растравляла себя. Худела, замыкалась в себе, один раз даже нагрубила учителю. Сама от себя пришла в ужас и углубилась в книжки.

Вступительные испытания я прошла успешно, показав средний результат, вполне достаточный для зачисления.

После экзаменов подшивали наши личные дела и велели принести справку от врача. А ее выдавали по итогам медицинского осмотра. И есливсе врачи отнеслись к этой работе весьма формально, то очередь перед кабинетом гинеколога нагнала на меня жути. Это была вереница самых тихих и напуганных людей, которых я видела. Я не могла поверить, что это они — смелые, задиристые, наглые, мои знакомые девчонки из детдома.

Я присела ждать на скамеечку и через пару минут разобралась в чем было дело. Из кабинета по одной выходили бледные девушки. Некоторые рыдали и жаловались на мерзкую врачиху. Та, когда узнавала, что девушка не была девственницей, обзывалась, а одну даже отхлестала по щекам. Да и невинные девушки, с которыми старуха обращалась крайне грубо, плакали от унижения.

И я поняла, что просто не смогу зайти в этот кабинет.

Я не разденусь, и меня не будут трогать чужие руки. Я не вынесу.

Мне уже в коридоре стало плохо, а я даже кресла не видела. Что же случится на самом приеме?

Я пропустила вперед себя одну девочку. Затем еще двух. А потом просто ушла и два часа бесцельно слонялась по улицам.

Я отдавала себе отчет, что сейчас этим решением перечеркиваю свою мечту и будущее. Но и преступить через себя не могла. Наверное, нужно было бы связать меня или держать и насильно взгромоздить на это кресло, потому что живой я бы не далась.

Как же меня ломало после возвращения в детдомовскую спальню. Девочки, разгневанные моим уходом, почувствовали себя лично ущемленными и не могли спокойно реагировать на то, что я избежала унизительного осмотра. Им было необходимо восстановить справедливость и тоже окунуть меня в грязь. Естественно, они сразу же принялись злобно обсуждать причину моего странного поведения в больнице. До меня доносились слова: «Шлюха», «Костя» и «беременность».