Книга Третья леди Аргайла, страница 39 – Илона Якимова

— Я противен тебе?

— Как я могу такое сказать?

— Как-нибудь и скажи. Бить не буду.

— Не противны, милорд. Иногда то, что вы… делаете, приятно. А остальное… я знаю, почему Господь заповедал женщине терпеть, и смиряюсь, иначе ж не понести. Я хочу быть вам доброй женой.

Лежал, смотрел вверх, в балдахин куда-то, потом, наконец, отворил уста, выцедил:

— А коли так, чтоб в супружеской постели я молитв не слыхал.

— Не словом, но в сердце своем я…

— А уж в сердце… дай срок, и в постели тебе станет не до молитв. А теперь ложись-ка со мной… молча!

— Это ж грех, милорд. Пятница сегодня.

— Все на свете грех, Маклин. Особливо то, что у бабы между ног, пользуемое ко взаимной сладости, да хоть бы и в пятницу. Перед смертью покаюсь.

— Можете не успеть, милорд, — сказала прямо. — Не всякому Господь посылает времечко для покаяния.

— Экая птичка! Клюется! — он ухмыльнулся. — Вот в пост буду каждый божий день каяться и смиряться, уговорились?

Легла с ним, как и сказал, молча, чувствуя себя при том преотвратно, потому что вроде прямо не принуждал, а все равно, ее воли на соитие не было. И счастья ей от того соития не было тоже, хоть не было и совсем противно, в этом не солгала. Всё складывалось как-то неправильно, но в пост, наверное, разрешится. Зря сказал так отец Колум, нужен пост, и именно теперь. Пост — всегда время подумать о себе, о своем месте в мире и семье, принять правильное решение. В пост будет воспрещено сопрягаться, может, тогда они сумеют понять друг друга — когда плоть перестанет искушать Аргайла страстями. Зрелый человек, уж к осени клонится, а совладать с собой не желает. Надо помочь ему.

Служба на Троицу вышла знатная. И месса, и пели хором, кто как мог, зато от души, и всем обитателям Ущелья была отцом Колумом прочтена проповедь и велено было поразмыслить о том, как могут они приблизиться с Господу, в сей день явившему смертным триединство свое. Колин и Джен молились прилежно, как школьники, разучивающие трудный латинский урок, исподволь поглядывая на мачеху, на лице которой, напротив, одухотворение читалось самое искреннее. Кэтрин Кемпбелл словно светилась вся — светом молитвы, светом веры, такого в Ущелье не видали уже давно. Самого Аргайла не видали на службе тоже, он Троицу проводил при королеве-матери в Стерлинге и объявился на другой день после праздника, когда уже у Кэтрин наступил тот самый пост, которым тщилась она обрести понимание в семейной жизни и приблизить себя к мужу.

Так о том мужу и объявила. И прибавила, что дивится: занимая столь высокое положение при дворе и в королевстве, он столь мало внимания уделяет трудам в пользу собственной души. Ведь царствие небесное поважней будет царствия земного…

Аргайл смотрел на нее сверху вниз, сидящую за столиком в холле, и перед ней были разложены кисти, краски, пергамент… рисование шло хорошо, но это единственное, что шло хорошо у Кэт последние дни, после знаменательного визита к собачкам. Стоял и смотрел, заложив руки за спину, со вниманием рассматривая страницу молитвослова, начатого Кэтрин. И потом сказал:

— Так ведь без царствия земного и небесного не будет, Маклин. Много ли проживет человек без хлеба и крова в чаянии благ небесных? Много будет думать о них? А я даю людям труд, хлеб и кров. И тем посильно служу Господу. Иное, видишь ли, не по мне. Начни я только молиться, кто станет защищать мои земли?