Книга Альфа: право первой ночи, страница 7 – Мила Дуглас

— Чудовище, — срывается с губ. Потом громче: — Монстр! Сволочь! Говнюк!

— Лучше расслабься, чтобы не было так больно. Сегодня я точно не буду нежен с тобой.

— Выродок! Псина!

Слова, пустые, детские, летят в него, как галька в воду. Он даже не морщится. Наоборот, в его глазах вспыхивает что-то — не удовольствие, а… удовлетворение.

— Эти звуки для меня как музыка, — шепчет он, наклоняясь так близко, что наши дыхания смешиваются. Его — ровное, мое — паническое. — Еще с самого детства. Кричи, мой мышонок. Выпускай пар. Твоя злость, ненависть — все мое, я все забираю себе.

Боль, когда он входит в меня, невыносима. Острая, разрывающая, абсолютно дикая. Я коротко вскрикиваю как подстреленный зверь. Слезы, которые текут по щекам, превращаются в беззвучный поток. Я не чувствую ничего, кроме этой боли, этой чудовищной близости, этого хищного взгляда, пригвождающего меня к месту.

Для него это не страсть. Я вижу это по его лицу. По точным, размеренным движениям. Это утверждение власти. Месть за три года свободы. За то, что я осмелилась убежать. За то, что всегда ненавидела его. Он вбивается в меня, не жалея моего тела, и при этом рвет мне душу, прибивая к ней табличку «Собственность Лиама Дика».

Мой мир сужается до точки боли и этого лица над собой. До запаха его кожи, мужских рук на бедрах и собственного страха. Я отключаюсь. Смотрю куда-то вверх, на темные балки потолка. Думаю о пыли на них. О паутине. О чем угодно, только не об этом, не о том, что происходит сейчас.

И где-то внутри, в самой глубине, там, где годами дремал зверь, заглушенный таблетками и страхом, что-то ломается. Не рвется. Не взрывается. А именно ломается. С хрустом. Как тонкий лед на лужице под ногой.

Сначала это жар. Дикий, всепоглощающий, идущий из самого центра боли. Потом — звук. Не мой. Низкий, хриплый рык, который рвет мне горло. Моя кожа… горит. Кости скрипят, перестраиваются.

Лиам замирает, его лицо с властного выражения переходит на сосредоточенное состояние.

Но уже поздно.

Ремни на запястьях рвутся. Не я их рву. Их разрывает лапа, покрытая шерстью цвета солнца. Я падаю на каменный пол, но уже не падаю — приземляюсь на четыре лапы, гибких и сильных.В теле — ярость. Чистая, слепая, первобытная. Боль, унижение, страх — все сплавилось в один инстинкт.

Защититься. Уничтожить.

Я вижу мир в оттенках тепла, на глазах какая-то кровавая пелена гнева и ярости. Вижу испуганное серое пятно — старейшину, который кричит. Вижу светящийся силуэт Тони, бросающийся вперед. И вижу его — Лиама. Самый яркий, самый ненавистный сгусток темной энергии.

Но мой зверь не бросается на него. Он бросается на крик. На ближайшую угрозу.

Когти, которых я никогда не чувствовала, выходят наружу легко, как лезвия. Челюсти, о которых я не подозревала, смыкаются. Что-то перегрызаю, хрустит, хрипит. Теплая жидкость брызгает на морду. Крик обрывается.

Тишина.

Я отскакиваю назад, тяжело дыша. Передо мной на полу лежит старейшина. Его горло… не стоит смотреть. Тони замер в двух шагах, его рука за поясом, но он не двигается. Его глаза выпучены от шока.

А Лиам…

Лиам стоит. Он не пытается превратиться. Он просто смотрит на меня. На моего зверя. И в его глазах больше нет ни холодности, ни удовлетворения. Там горит чистейший, первозданный триумф. И я понимаю. Очень поздно понимаю. Это и была ловушка. Последняя. Самая страшная. Которую расставил он для меня.