Книга Альфа: право первой ночи, страница 6 – Мила Дуглас

— Для скрепления клятвы, — глухо произносит старейшина.

Лиам наклоняется. Его лицо приближается. Я чувствую его дыхание, запах — мороз, темный лес, мощь. Он целует меня.

Обычный поцелуй-метка. Я видела такие в клане, обозначил свое право. Но зачем ему я? Почему я? Его губы жесткие, движение властное, а мои губы сухие, специально держу их сомкнутыми, чтобы даже не смог сделать что-то большее. В зале кто-то вздыхает. Кто-то бормочет одобрительно.

Я не могу дышать. Слезы, которые копились где-то глубоко внутри, прорываются наружу и текут по моим щекам нескончаемым потоком. Они попадают между нашими губами, соленые на вкус.

Он отрывается. Смотрит на мое мокрое, искаженное отчаянием лицо. И тогда он наклоняется снова, чтобы его губы почти коснулись моего уха. Шепот, который слышу только я, проскальзывает сквозь гул в ушах: — А теперь самая интересная часть, жена. Моё право на первую ночь… перед стаей.

Ясмотрю на него, не понимая. — Что? — выдыхаю я одними губами.

Но он уже отстранился, повернулся к старейшине и собравшимся, держа мою ледяную руку в своей. И в его глазах, в этом золотисто-янтарном огне, горит не просто триумф. Горит предвкушение.

Тишина после ухода большинства оглушительна. Она звенит в ушах, сдавливает грудную клетку. Только слышу рыдания матери, заглушаемые шагами других членов клана у двери: «Мара… Марушка, милая…» — ее голос обрывается, словно ей закрывают рот.

Лиам не смотрит на уходящих. Он смотрит только на меня. Точными, уверенными движения Альфа принимает поданные ему длинные кожаные ремни. В голове складывается ужасающий пазл. Только не это. Только не так.

— Руки, мышонок, — говорит он мне тихо.

Я не двигаюсь. Просто не могу. Тогда Лиам сам берет мои запястья и притягивает к грубому каменному выступу в центре зала — тому самому, ритуальному камню. Пряжки ремней защелкиваются. Кожа врезается в руки. Я инстинктивно дергаюсь, пытаюсь вырваться, до меня наконец-то доходит, но ремни не дают согнуть руки. Я лежу, прижатая к холодному, шершавому камню, в этом нелепом красном платье. Овечка на заклании.

Лиам наклоняется ко мне. Его пальцы находят подол платья. Ткань шелестит, поднимаясь по моим ногам. Холодный воздух зала касается моей кожи, табуны мурашек расходятся по телу от холода, от этого стыдливого момента. Я замираю, дыхание перехватывает. Это не страсть. Это подготовка к моей расплате.

— Смотри на меня, Мара, — его голос почти обычный, с легкой хрипотцой, без злобы. — Запоминай этот миг. Каждый его момент. И когда в следующий раз захочешь сбежать… вспомни его. Вспомни, что это ничего не изменило. И ты снова со мной.

Его руки, сильные и горячие, обхватывают мои бедра. Он властно раздвигает мои колени, фиксируя своим телом. Я изгибаюсь, пытаясь вырваться, но ремни держат намертво. Он смотрит на меня, изучая мое лицо, мой ужас, словно впервые меня видит. О, Боги, он прикасается к моей шее, облизывает и начинает водить носом у моего подборка, щеки, губ, словно вдыхая меня. Нет, он правда нюхает и впитывает мой запах.

— Вкусный мышонок. Очень вкусный.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю я, с ненавистью. — Я тебя...убью. Клянусь, убью.

Он не отвечает. Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, жестко, без нежности. Прикосновение хозяина, исследующего товар. Находит то, что хотел. Лиам начинает двигать рукой, скорее механически, пытаясь разбудить что-то во мне. Я вся сжимаюсь от отвращения, от стыда, жар которого заливает мне вселицо. Это унизительно. Лучше бы он просто ударил. Выпорол, наорал, закрыл где-нибудь. Это было бы честнее.