Книга Сводный дядя, или Р̶а̶з̶м̶е̶р̶ Возраст имеет значение, страница 34 – Рика Лав

Я морщусь, отворачиваюсь, чувствуя новый прилив стыда.

— Прости… Я… Мне очень стыдно. Ты вложил столько денег в мое образование, а я…

Он аккуратно поворачивает мою голову к себе.

— Я не про деньги, а про доверие, милая. Мы бы нашли выход. Я никогда не хотел бы причинить моей дочери боль.

— Прости. Я так люблю тебя, папочка.

— Я тоже, мой воробушек.

Я смеюсь сквозь слезы детскому прозвищу, и на секунду все кажется почти нормальным. Потом замолкаю, боясь поднять на него глаза.

— А ты… ты знаешь про…?

— Про что? — папа хмурится.

— Про Михэля… — и почти сразу смущенно отвожу глаза от непонимающего взгляда отца и бормочу: — Да нет, ничего такого. Сущая ерунда…

В этот момент дверь в палату с грохотом распахивается, ударяясь о стену.

В проеме, затмевая собой все белое стерильное пространство, стоит Михэль. Он одет в дорогой, но помятый костюм без пиджака.

Волосы всклокочены. Лицо бледное, осунувшееся, с плотно сжатыми челюстями.

Но его глаза… В его глазах бушует целый океан — паники, облегчения, безумной нежности и чего-то еще, дикого и первозданного.

И это мужчина с «невестой»⁈ Тогда почему он смотрит на меня так, словно я его единственный якорьв шторм?

Стоп… А почему он вообще тут?

Я широко раскрываю глаза, не веря, что это не галлюцинация, вызванная болью и лекарствами.

Отец резко оборачивается, его тело мгновенно напрягается, он уже открывает рот, чтобы задать какой-то вопрос.

Но Михэль не дает ему и шанса.

Он двумя шагами пересекает палату и склоняется надо мной. Его руки, большие и теплые, сжимают мое лицо так бережно, словно я хрустальная.

Пальцы его впиваются в кожу на щеках, большие пальцы проводят по скулам, заставляя учащенно биться сердце. Его взгляд приковывает меня к месту.

— Привет, — его голос… в нем нет и следа былого холода.

— Здравствуй, — шепчу в ответ.

Он наклоняется ближе, исцеляя меня.

Его губы прикасаются к моим не сразу — сначала он чуть касается уголка моего рта, как бы проверяя реальность происходящего. А потом… Потом Михэль целует меня.

Это не поцелуй страсти.

Это поцелуй-вопрос, поцелуй-мольба, поцелуй-исповедь.

Его губы твердые, чуть сухие, они движутся медленно, почти несмело, выпытывая, прося прощения. Я чувствую вкус его дыхания — табак и мята, что-то неуловимо родное. Михэль отстраняется всего на сантиметр, чтобы прижаться своим лбом к моему.

Глаза в глаза. Душа к душе.

— Простишь меня? — его шепот заставляет задрожать мои губы.

Я чувствую, как по моим щекам снова текут слезы. Он смахивает их большими пальцами, и его прикосновение обжигает.

— Может быть, — выдыхаю я, и в уголках его губ появляется горькая, грустная усмешка.

И тут раздается оглушительный рев, от которого, кажется, содрогнулись стены.

— МИХЭЛЬ, КАКОГО ХРЕНА⁈ ТЫ СОВСЕМ АХУЕЛ⁈

Ой…

Вот черт. Представление начинается.

Я нехотя отрываю лоб от ее лба, но не отпускаю лицо Лилит, не даю нашему взгляду оборваться.

Со вздохом поворачиваю голову к Вадиму. Он стоит, багровея, его кулаки сжаты. Кажется, пар пойдет из его ушей.

Да, брат, я понимаю тебя. Прекрасно понимаю. Но сейчас ты мне не помешаешь.

— Ты ее старше почти на двадцать лет, блять! — Вадим не говорит, а выплевывает слова. — Ты мне как брат! Я тебе доверял свою дочь, а ты! Ты!..