Книга Щенок, страница 81 – Крис Ножи

но ты полюбишь меня.

Других вариантов у нас нет.

Сквозняк по полу холодитпятки, гонит снежную пыль, Леве с плаката «Би-2» хочется отвернуться, не видеть, как Даня смотрит: голодно, по-звериному, с обожанием. Дана переводит взгляд со стены на парня, шмыгает носом, на наволочке — темное влажное пятно. Плачешь, заинька? Конечно, поплакать надо, улыбается мягко Даня. Мир, должно быть, перевернулся, и озера упали в небо. Невинный соседский мальчишка, которого поишь чаем и учишь правилам русского языка, вдруг показал клыки — и о боже, они в крови, о боже, челюсти клацают у лица, пасть вязнет в горле у подлеца; о боже, Дана, ты страшилась взглянуть в глаза, а в них гром и сверкает огнем гроза. Это, наверное, просто жуть: ты не заметила, что варишься в кипятке, ведь я добавлял градусов по чуть-чуть.

Даня выпрямляется, и тень накрывает Дану. Видишь, милая, я не просто взрослый, я рослый, все говорят: я пошел в отца, но после работы вместо уроков я пропадаю в зале, иначе как бы мышцы такими стали? Стягивает футболку, и Дана жмурится, лепечет: «Не надо», и он замирает тут же, возвышается каменным изваянием.

— Дана… — голос молящий, тихий, испуганный чуть, — неужели меня боишься? Не надо… — повторяет он, пальцы дрожат, касаясь ворота. — Ты боишься, что я риелтора позвал, квартиру продаю? Я тебя не брошу, ты как такое… Как в голову пришло…

Задохнувшись возмущением, резко стаскивает футболку, комкает и бросает в ноги. Правое веко опять залипло, Даня жмурится, моргает, пока забирается на кровать, ложится сзади, холодной ладонью скользит от плеча к локтю, и за ней успевает волна мурашек, он зарывается носом в волосы, шепчет в шею. Ты ведь здесь, ты моя, ты наконец-то в моих руках, как я могу с тобой расстаться? Даня сгребает Дану в охапку и жмет к себе.

— Я не могу тебя не касаться, — сглатывает, облизывает пересохшие губы, льнет жарким ртом к лопатке, и слезы счастья слова глушат. — Я люблю к тебе прикасаться, не могу остановиться.

Она кладет руку поверх его, переплетает пальцы, сжимает крепко, и он выдыхает шумно. Господи, сколько счастья, как унести в ладонях?

— Я не тебя боюсь, — всхлипывает Дана, вытирает мокрый нос о подушку. — Я боюсь того, что ты сделал.

— А что я сделал? — удивляется Даня, и получается даже искренне.

— Человека…

— Расчленил? Дана, ему не было больно, он ведь уже умер. Я ведь не зверь, я бы не сталего мучить, — врет он, и жмется улыбкой к шее, — все еще боишься?

Даня чувствует, как сердце стучит под пальцами, как под губами бешено шкалит пульс.

— Себя боюсь. Я бы еще раз в него нож воткнула.

Даня едва не спускает в штаны, спазм поднимается с паха, желудок крутит, он жадно кусает шею, слизывает укус, вжимается телом и замирает, стараясь держать дистанцию в миллиметр, скрежещет челюстями так сильно, что громко стреляет в мозг. Под лобком болит, тянет, головка прижимается к животу, упирается в ремень брюк — вынуть из шлевок, потянуть собачку молнии вниз, спустить под яйца, снова в тебя войти, в тело вжаться и в тебе остаться.

Я люблю тебя, Дана. Так люблю…

Выдох бежит по шее, пальцы дрожат на изломе бедра — еще немного, и дернет к члену, но дистанция — миллиметр, ведь она не должна бояться, и Даня голод хоронит за стиснутыми зубами. Дана плачет еще недолго — то ли от шока, то ли от счастья тоже, и, несмотря на день за окном, засыпают оба: с Даной приятно спится, словно сердце теперь на месте, словно механизм наконец-то вошел в пазы.