Книга Щенок, страница 32 – Крис Ножи

— Ладно, понял, — поднимает руки в примиряющем жесте. — Больше не буду. Честно.

Дана щурится, пытаясь найти подвох, но видит только голубые, ясные, преданные глаза. Так щенок бросается на лицо, слюнявит щеки и, когда ругают, садится на место и глядит искренне. Дана расслабляется, уголок губ дергается вверх.

— Смотри мне, — говорит она, и в голосе проскальзывает игривая, учительская нотка. — Иначе накажу.

Мир схлопывается в точку.

Накажи.

Накажи меня, Дана.

Поставь в угол. Возьми ремень. Ударь.

Придуши, воткни мне нож в спину, проверни лезвие — я буду улыбаться и просить еще. Выброси на мороз — мне все понравится, если это будешь делать ты. Сделай мне больно, только касайся, боль — это самая крепкая связь, наша связь — управление, ты главное, я зависимое, я, блять, настолько зависимое, что крокодиловый наркоман удивленно присвистнет, отвечаю.

Настолько зависимое, что в субботу я буду рядом с тобой в «Геометрии», смотреть, чтобы никакой мужик не сунул язык тебе в горло — и плевать, что у меня рандеву в другом месте.

Плевать, что пропуск этого свидания может стоить мне всего. Придумаю что-нибудь.

Даня с мечтательным видом перелистывает страницу, пусть этот урок никогда не кончится.

— А вот… Аллитерация — это как?

И он вертится на табурете, чтобы снова оказаться ближе.

Папа Даны, Игорь, на самом деле родным отцом ей не был. Он встретил Асель в середине лета — в пик жары, когда капли пота стекали из-под кепки на виски. Денег в городе не стало, точнее, друзья из качалки предлагали добывать бабки незаконными способами, и Игорь переехал к матери в деревню. Тут бабки сидели на лавочках, щелкали по толстым и бледным икрам веником из кленовых листьев, отгоняя комаров, и переговаривались, и Игорю это нравилось куда больше, чем сидеть в ментовке за разбой. Игорь опустился рядом со старушками, прикрыл глаза кепкой, сложил прутик на ноги, вдоль. Сюда, на самый край, где кончались дома, приходили встречать коров с пастбища — в прошлом году Игорь на заначку выкупил в разваливающемся колхозе телку, которая уже родила бычка, и к зиме подросшего теленка планировали колоть на мясо. Издали слышался щелчок кнута и рев быков, солнце спускалось за водицей к речке, и волны заиграли золотым. Игорь резким движением поймал комара за ухом, прислушался.

— А откуда эта? Бухалтер-то нова? — баба Зоя поправила платок и, поставив локти на колени, склонилась к центру разговора.

— Дак то ли с Павлодара, то ли с Семея. Казашка дак, — резонно рассудила баба Галя. Она вытянула уставшие ноги, поправила юбку, и на мгновение показались белые, дряблые колени. — Откуда-то оттель.

— Откель? Ну дак ню-ю-юж, — пробасила баба Зина. Так она произносила «неужели». — Ближний край, ага.

Замолчали, задумавшись, откуда все-таки принесло Асель — и ее тут же принесло к скамейке, где сидели бабушки и Игорь. Вышла из-за дома в каком-то цветастом халате, но интересном, не как у здешних, волосы прибраны, без начеса, цвет — ну чисто шоколадная конфетка. Кожа, как сливки, молочная, глаза темные, томные, брови к переносице сдвинула гневно: поняла, что говорят о ней. Брови у нее вообще выдавали все, что на уме, это Игорь потом подметил хорошо — по одному только взгляду понимал, когда сердится, когда радуется, когда ласкова, когда вспыльчива. Вот тогда — он хорошо запомнил, — зыркнула на бабушек так, что те замолчали, поджав сухие губы, а Игорь весь распластался в дурацкой улыбке.