Онлайн книга «Щенок»
|
Даня прячет мобильник, «Сименс» громко вибрирует — пришло, наверное, сообщение с подтверждением заказа и временем доставки, — пожимает равнодушно плечами. — Пошли. Мне сегодня работать еще, освобожусь хоть пораньше, — он забрасывает рюкзак на плечо, делает пару шагов к выходу. Заметив, что Настя все еще стоит у окна, останавливается. Галдящая толпа школьников из столовой едва не сносит его, где-то в глубине коридора раздается крик дежурного «А ну не бегать!» Настя мнется. Это видно по нервным движениям губ, по тому, как переступает с ноги на ногу, как глаза отводит. — Слушай, я же тоже литру сдаю… — Не знал. — Может, поможешь мне, а? — кусает губу — не заигрывает, просто нервничает, почти сжевывает ее, — я вообще ничего не понимаю. Плюс там… по русскому. Не могу билет решить. Какая-то мысль царапает край сознания. Знает же, что работаю, специально предложила пораньше свалить, чтобы точно время появилось с уроками помочь? — Сейчас я до Тохи только… Тетрадка порусскому у него. Ох уж эти торжествующие огоньки в огромных зеленых глазах, светлячки во мгле леса, уводящие в топь. Встречаются у раздевалки, Даня накидывает шарф, и Настя смотрит на него, как на что-то чужое, враждебное, так изучают кофейное пятно на белой скатерти, кровь в невинном порезе, волдырь, внезапно появившийся на небольшом ожоге. — Нос у тебя… Сильно болит? — спрашивает, потому что поняла, что поймана с поличным, спрашивает, потому что не хочет показаться ревнивой, жадной, ведь между ними нет ничего — одноклассники, и только. Она застегивает пуховичок, задирает подбородок как можно выше, чтобы не защемило молнией, убирает волосы за плечи, прижимает сумочку к локтю, щелкает мятным «Стиморолом». — Да нормально. Это я упал вчера, скользко пиздец. Выходят на мороз, день серый, бесцветный, солнца нет. Небо — сплошной стальной лист, воздух колкий, обжигающий льдом легкие, и Даня даже немного жалеет, что не надел пуховик, но под шерстью шарфа чешется, и это больше чем приятно, это невыносимо хорошо. Даня чувствует себя схимником во власянице, грешником в покаянии, и это даже почти чудесно и благословенно — ради нее можно и потерпеть, он столько ради нее вынес, столько ради нее натворил дел, столько херни устроил — все, блять, было ради нее, ради этой петли на шее и поводка в изящной руке. Идут коротким путем — через пустырь, по самой окраине, по натоптанной узкой тропке среди желтого, пожухлого камыша, окружавшего маленькое, размером с огромную лужу, озерцо. Лед у берега тонкий, прозрачный, припорошенный снегом, в майнах снуют юркие тени рыбок. Здесь еще мрачнее, стебли раскачиваются, и чудится, будто зловещий шепот звучит над самым ухом; от сухого треска мурашки бегут по позвоночнику. Камыш движется неравномерно, не так, как под порывом ветра, точно из глубины кто-то бежит параллельно им. Даня идет впереди, Настя, сунув руки в карманы пуховика, чуть позади, каблуки вязнут в снегу. Тропка огибает заброшку, где исчез Костя, — там, за черными трубами, обернутыми в лоскуты истлевших тряпок, стоит, глядя пустыми окнами, темная коробка дома. Стены изрисованы граффити и исписаны похабщиной. Леха, конечно, врал — не было сторожа у этого здания никогда, а если и кого-то ставили следить за порядком, то он от работы удачно отлынивал. Днем даже смотретьв ту сторону нестрашно — ночью, конечно, жутко. Стоит среди пустыря недостроенная девятиэтажка, подвал затоплен наполовину, ветер внутри гоняет звуки и жестяные банки, наверное, самим сатанистам боязно — а они там, говорят, есть. Писали в газете, что иногда на этажах находят пакеты из «Магнита» с мясным месивом из собачьих ушей и хвостов. Даня читал. |