Книга Щенок, страница 21 – Крис Ножи

— О как, — Любовь Ивановна хлопает густо накрашенными ресницами, поджимает подбородок к шее, — не дури давай. С таким-то складом ума. И кем работать будешь? С физикой все двери…

— Придумаю что-нибудь, — Даня пожимает плечами, — я ж на водителя от школы отучился. Сейчас вот… — он едва не говорит про день рождения; но сегодня не празднуют, — документы только осталось получить.

Остаток урока Настя бросает на него взгляды — быстрые, исподлобья, в которых прячутся и ревность, и обида, и что-то еще, что стыдно признать. От нее еще несет этой мерзкой отдушкой, и Даню мутит сильнее, чем от этих загадочных переглядок.

Когда до конца урока остается минут пять, Настя кидает в сумку тетрадь — сумочка-то женская, невместительная: пачка «Кисса», мятный «Стиморол», смятые десятки, блеск и тонкая пустая тетрадка на все предметы, вот и весь багаж. Притворство — Даня знает это. Звенитзвонок на перемену — ученики встают, роняя стулья, спешат в аудиторию класса. Так происходит последние два года. Не для праздника, нет: Даня не носит конфеты на день рождения, потому что это делает другой человек.

Она заходит еще до звонка — с желтым безэмоциональным лицом, в траурной черной косынке и черной, но потерявшей яркость за годы носки, водолазке; седые волосы убраны, жиденький хвост лежит на остром плече. Кажется, что со слезами ушла вообще вся вода из этой женщины, и она превратилась в крючковатый сухостой. На ней обычно темные джинсы, заправленные в дутые сапоги, на подошву которых налип грязный снег.

Это тетя Наташа Парфенова, мама Кости, — Даня помнит ее полногрудой и пышной, как ебаное плодородное поле, с черной тугой косой промеж лопаток. Папы у Костика не было: тетя Наташа родила мальчика в сорок с чем-то лет, договорившись с другом, что тот станет биологическим отцом и, если захочет, то станет помогать. Дядя Сережа действительно держался рядом — как близкий родственник, но не папа, подкидывал деньги и иногда возил Даню и Костика к себе на дачу, рыбачить и купаться.

Костик однажды ставил удочку на край мостков, поскользнулся и смешно замахал руками, чтобы удержаться, — да так, что его «головастик» «Моторола» вылетел из кармана и угодил прямиком в речку, под темные волны. Мальчишки опустились на колени и долго пытались высмотреть среди длинных стеблей водяной сосенки синий корпус сотика. Костя водил руками по воде и, вытирая мокрые ладони о шорты, приговаривал «Только не говори матери, пожалуйста». Тетя Наташа, ругаясь, купила новый на следующий день — уже с цветным экраном. У него и компьютер у первого появился, и роботы «Бионикл», хотя жили небогато.

Худые пальцы рвут узелок целлофанового пакета, тетя Наташа достает горсть конфет — «Степ», «Золотая лилия», «Ромашка», — кладет на парту и проходит вглубь рядов. Тишина стоит страшная, вязкая, Даня слышит стук сердца, чувствует, как молотит кровь в жилке у виска.

Данаданаданаданаданаданаданаданадана…

Чернила черные, и кровь черная, как чернила, и руки в крови по локоть, Даня смотрит на блестящие обертки конфет в ладони, и тетя Наташа начинает плакать, сморкаться в носовой платочек, всхлипывать, но слезы у нее сухие, как кость. «Данька, — распознает он среди всхлипов, — Костик-тонаш…» Елена Евгеньевна, классный руководитель, обнимает женщину за плечи, шепчет что-то утешающее на ухо, выводит из класса. Даня поднимает взгляд, высыпает сладости на парту. В носу неприятно щиплет, как от дыма, Настя сжимает коленку под партой, впивается ноготочками небольно в кожу, возвращает из тьмы в реальность.