Книга Гидра, страница 117 – Максим Кабир

Объятая пламенем, разваливающаяся изба стала жерлом вулкана, и лава покрыла все вокруг, испепеляя нечисть. Твари падали, но тянулись щупальцами к Айте, парящей вверху. И не могли ее достать. Она не принадлежала этому миру.

«Пора», – сказал кто-то.

«Давно пора», – откликнулась Айта.

Подул ветер, и она ушла вместе с ним.

В двенадцать лет Глеб начал заикаться. Прибежал домой, с головы до ног покрытый пылью, пыльцой проклятого поля, и мычал:

– М… м… м…

Никак не удавалось вымолвить имя своего друга. Заикаясь, он поведал родителям о кривой церкви и попе Азатота. Те слушали, бледнея. Позже доктор сказал, что ему повезло, ни единого ушиба, а что до заикания – пройдет, и прописал лечение кварцевым светом.

Свет не помог, полноценный дар речи вернулся сам по себе уже осенью.

В тридцать три Глеб поднялся с моховой подушки и сказал:

– О-о-они у-у-ушли.

Некоторые вещи возвращаются. Нарушение речи, вызванное шоком. Лесные монстры…

Но шогготы действительно сгинули. Когда кучка уцелевших мужчин уже прощалась с жизнью и перед глазами Глеба проносилось кинохроникой: папа, отправляющийся на войну, мама, лепящая вареники, университет, армия, Мишка, Москва, самоубийца на станции Дом Советов, Галины губы, глаза, сеточка вен под кожей белоснежных грудей…

Чудовища побрезговали пищей, или, скорее, что-то их отвлекло. Синхронно повернули рыла к какой-то точке в чащобе и сорвались с места. Потрясенные сезонники вставали, не веря, что спаслись. Но спаслись далеко не все.

Лишь сейчас, у разбитой машины, среди мертвых и раненых товарищей, до Глеба стал доходить масштаб причиненной шогготами катастрофы.

Как ни странно, больше повезло тем, кто был в хвосте лесовоза. Из пассажиров прицепа погибло двое, еще четверо получили ранения. Легкие – от щупалец монстра. Одному сезоннику рассекло щеку, другому сняло немного кожи с груди. Тяжелые травмы нанесло падение с прицепа. Закрытый перелом лодыжки – раз. Пронзенное веткой бедро – два. Можно сказать, «прицепные» легко отделались, а Глеб и вовсе обошелся синяками.

Но из двенадцати находившихся в кузове людей выжило… четверо. Семерых убил прыгнувший в лесовоз шоггот. Восьмой неудачно приземлился и расколол о камень висок. Братья Терлецкие рыдали над трупами друзей. Лэповцу по фамилии Шишков шоггот откусил три пальца на правой руке. Он привалился к борту кузова и повторял: «Ну все, мужики, пора на пенсию», – а Бондарь бинтовал его изувеченную кисть.

Тьма укрывала саваном дорогу и мертвецов. Шумела, колыхалась, как море, тайга, вскрикивали раненые. Им оказывали первую помощь. Благим матом заорал усатый бурильщик – из мяса выдернули злосчастный сук.

– Где мы? – спросил Вася, отвлекаясь от парня с разрезанной щекой.

Церцвадзе, который при столкновении с гранитом расквасил о рулевое колесо нос, прогундосил:

– В трех километрах от лагеря примерно. Простите, пацаны. Эти курвы полезли на лобовое стекло.

Вася отмахнулся: ты-то тут при чем? Глеб заметил раздавленного, размазанного по гранитной глыбе шоггота, зеленые кишки наружу. По ощущениям, побег длился вечность, а на деле они недалеко ушли от делянки. И за час потеряли почти половину группы. За десять минут – если не считать ребят, застреленных юерами.

Полный провал.

– Вась, – позвал Глеб. – Я п-пойду за Галей.