Книга Еретики, страница 70 – Максим Кабир

«Я не отмоюсь вовек…»

Нина вскочила на ноги, освобождая место для соплеменников. Алик и Роза шлепнулись в икру. Из гниющей массы выбралась серая кошка. Шерсть животного слиплась, зеленые глазищи вперились в Нину. У кошки были лапки кузнечика, две передние пары и одна, подлиннее, задняя. Зверь потянулся лениво и застрекотал. Якоря кинулись прочь.

Туман окончательно рассеялся, над Петроградом выкатилось пушечное ядро луны. Нина видела особняки, посеребренные кладбищенским светом. Звездный рак не пощадил даже архитектуру. Углы скруглились, окна выдулись опухолями, фасады обросли жилистыми узлами, липомами, скоплением бородавок. Нина почувствовала руку Розы на своей руке, оторвала взгляд от домов и сплелась с подругой пальцами. Алик бежал впереди, размахивая копьем, как маленький дикарь.

Нина посмотрела на Розу.

— Трилобит…

— Что — трилобит? — Роза вскинула черные брови.

— Ты ему этой рукой?..

— Левой, — ответила Роза и скрутила из пальцев крошечное колечко.

Девочки засмеялись, выпуская из себя ужас. Они мчали в убежище, к больному ребенку, его безутешной матери, к Нининой бабушке, к слепым и искалеченным людям, ютящимся в утробе проклятого города. Улыбка сошла с лица Нины. Она вспомнила, как обернулась перед прыжком. Чтец выставил к потолку задницу и скреб пальцами ковер, а по его спине…

По спине чтеца полз червь Йеба. Не просто полз: закапывался в тело, клешнями разрезав сюртук. Новая печь. Новый дом для Старого Бога, чьи последователи существовали в России задолго до Сдвига, до Петербурга, во времена царей. В грязных кабаках, в темноте Москвы, в гиблых деревнях Сибири; повсюду.

Трое сирот бежали вдоль неправильных зданий; снова сгущался туман; не было ни Бога, ни царя, но были боги и новые цари в пене балтийского прибоя, во мгле над Невой, в выгребных ямах, в пустых квартирах, где горели свечи, отражаясь в стеклянных глазах чучел, и пиршество на столах ожидало гостей.

Во имя великого Йеба, отца нечистот из Шепчущихся туманов.

1960

Старику снилось, что он бредет по тонкому льду, а под ногами бурлит океан и извиваются километры, гигатонны щупалец. Город, чьи очертания и пропорции сводят с ума, мерцает внизу звездами-утопленницами. Лед трескается, щетинится синими плитами, пенится вода, бесконечные отростки взмывают к грозовым небесам; крошечный человечек вот-вот рухнет в клокочущую бездну.

Старик проснулся в ярко освещенной больничной палате. Тупая боль отзывалась в костях. У койки сидел на стуле незнакомец: лысоватый, упитанный, встревоженный.

— Где я? — спросил старик, хотя это было достаточно очевидно.

— Ты в больнице. Давно.

Старику не понравилось панибратское обращение на ты. Навалилось щекочущее чувство, название которого он забыл. Что-то французское, из зарубежной литературы. Вю же… Да вю…

— Кто вы?

— Я — Вова. — На лице мужчины отпечаталась озабоченность.

— Вова? А дальше? Отчество у вас есть?

— Есть. Я — твой сын.

Захотелось отползти к стене, но тело не повиновалось. Старик покосился на капельницу, на трубки, на свои скрюченные, беспомощные руки.

— Чушь, — сказал он. — Я знаю своего сына. Ты — не он. Мой сын ходит в седьмой класс.

Посетитель улыбнулся печально.