Книга Еретики, страница 22 – Максим Кабир

Здесь не пахло ладаном смиренной веры. Здесь смердело заклинаниями Старых Богов, а иконы были ширмой.

Прасковья вскочила и посмотрела в бойницу. Притихший двор купался в лунном свете. У сарая, окуренного мраком, двигалась искорка. Там кто-то смолил. Прасковья обулась, прихватила револьвер и выбежала на свежий воздух.

— Товарищ председатель! Тоже не спится?

— Ни в одном глазу. — Прасковья села на землю возле Тетерникова. — Угостите?

— Травитесь на здоровье. — Тетерников поднес к папиросе зажженную спичку, Прасковья поперхнулась дымом и закашлялась.

— Какая гадость.

— Никак не благовония.

— Скворцов спит?

— Если прислушаетесь, услышите храп — погромче Балтийского гула.

— Соболезную.

— Я уж привык в лазарете.

— Как вам это место? — Прасковья обвела жестом квадрат двора, темные монолиты зданий.

— Товарищ председатель, начистоту…

— А давайте без этих формальностей. Просто «Прасковья».

— Просто «Викентий». — Они обменялись рукопожатиями. — Так вот, начистоту. Я, Прасковья, не смейтесь, доверяю снам.

— Сегодня пятница. В моем монастыре говорили, по пятницам смеяться грешно.

— Я б им назло хохотал, ну да ладно. Сны, Прасковья, это как канарейки у шахтеров, которые реагируют на загазованные выработки и подземных чудищ. Говорят, что-то на дне Невы диктует людям искусства разные идеи во снах.

— К чему вы клоните?

— Мне вчера такое приснилось…

— Женщина? — Прасковья спросила и пожалела о вопросе. Словно их с Тетерниковым сны могли дублироваться.

— Что? Нет… Мне приснилось, что меня убили. Порезали ножами. Не помню кто, но было очень больно.

— Считаете, это знак?

Тетерников указал на прислоненную к стене сарая винтовку.

— Считаю, что и до ветру надо ходить во всеоружии. Вы спрашиваете про это место. Оно нехорошее. В погребах мне почудилось, что за спиной у меня стоит козел.

— Козел?

— Да, и не забывайте, что вам говорили о смехе в пятницу. Огромный козлище, вот как мне подумалось. С чего — ума не приложу.

— Вы еще не видели схимницу. — Прасковья рассказала о своем визите к старухе.

— Ну дела… — Тетерников почесал затылок. — Не обитель, а паноптикум. Кто более безумен: тот, кто сошел с ума не по своей вине, или тот, кто безумствует по доброй воле?

— Хорошо сказано.

— Это из «Дон Кихота». Мировая книга.

Прасковья затянулась папиросой.

— Что-то тут нечисто, короче, и я выясню что.

— А могу я спросить?

— Попытка — не пытка.

— Вы после войны планируете остаться в органах?

— Пока не искореним преступность.

— А при коммунизме?

— Не знаю… может, учиться пойду. Мне интересна архитектура.

— Вот те раз.

— А что? Не похоже, что я где-то, кроме фронта, сгожусь? — Рядом с парнем старше ее на несколько лет Прасковья вдруг почувствовала себя разбитой и древней. Сестрой Геронтией, обреченной перебирать четки в комнате без окон.

— Ну что вы, — горячо запротестовал Тетерников. — Вы такая женственная. Вас фотографировать надо, принцесс с вас писать.

— Ну, будет, — пресекла Прасковья. — Языком треплете. Вы, вон, лучше стихи почитайте.

— Какие?

— Как какие? Свои. Вы же поэт?

— Поэт. — Тетерников на мгновение прикрыл глаза. — Хорошо. Без названия.

Прасковья уселась поудобнее и обхватила руками колени. Тетерников продекламировал, отбивая ритм ребром ладони:

Миру — мир.

Мир умер.

Всюду слышен