Книга Еретики, страница 19 – Максим Кабир

В течение следующего часа она выяснила, что три года назад обитель владела десятью лошадьми, пятью дойными коровами, шестью телушками, двумя бычками и энным количеством коз и кур; что продала девять пудов свежей говядины на сумму в сорок рублей, шесть пудов и половину гуся за тридцать; что саратовский купец пожертвовал монастырю двести рублей «на поминовение его рода», а зажиточный крестьянин щедро оплатил псалтырное чтение за упокой новопреставленной матери.

Прасковья зевнула, хрустнув челюстью.

За шестнадцатым годом последовал четырнадцатый. Перо скользило по бумаге. Двадцать пять рублей в пользу обители. Икона, проданная за полтину. Протоиерейский стольник на пасхальную трапезу сестрам. Триста рублей от продажи скота.

Прасковья отшвырнула книгу и прошлась по библиотеке, разминая затекшие мышцы. Полки припадали пылью. В углу свил паутину шустрый паучок. Прасковья нехотя вернулась за стол.

Очередная книга приковала ее внимание, пусть и не содержала необходимой комиссариату информации. Это был перечень людей, насильно заключенных в монастыре с восемьсот тридцатого по восемьсот шестидесятый годы. Скупые справки, человеческие трагедии.

Мирянки отбывали епитимию за алкоголизм, «разные оглашенные поступки», буйство, хлыстовство, приверженность старым обрядам, уклонение от исповеди и причастия, но чаще — за блуд.

«Крестьянская женка, телесно совокупившаяся с соседом».

«Солдатская вдова, плотски сожительствовавшая с братом покойного мужа».

«Мещанская девка… бессрочно… за то, что была изнасилована и попыталась убить себя».

Прасковья смяла уголок пожелтевшей страницы. Из-под рукава выглянул бледный рубец, не сабельный шрам, а память о первом месяце после смерти родителей. Матушка Ксения потом говорила, что ангел-хранитель нашептал ей навестить подопечную в келье: если бы матушка не явилась вовремя, истечь бы Прасковье кровью. Какое-то время Прасковья действительно верила в помощь небесного заступника.

Она поправила рукав, гадая, как сложилась судьба изнасилованной и сосланной в монастырь девочки. Прасковью спасла революция, а безвестную бедняжку? Может, Господь Бог? Слепая вера?

Прасковья перелистывала страницы.

«…четырнадцатилетняя отрочица — за поджог деревни…»

«…прелюбодействовавшая мещанка, зачавшая в Великий пост…»

«…задушила шестимесячную дочь…»

Прасковья задержалась на последней строчке и захлопнула книгу. В тишине шуршали, скреблись мыши. За дверью раздались шаги.

— Товарищ председатель.

— Здесь.

Тетерников вошел в библиотеку и поставил перед удивившейся Прасковьей поднос с пышной булкой и чашкой молока.

— Перекусите.

— Чего это вы меня подкармливаете?

— Приставлен беречь ваше здоровье, а без еды здоровья нет. Как дело идет?

— Идет… — Прасковья пнула ногой ящик с документацией. — Враг на Москву идет, а у меня — монастырская бюрократия.

— Партия сказала — бюрократия, значит — бюрократия.

— Да уж… а что у вас?

— Проводим измерения, считаем мышей. Товарищ махновец строит глазки монашкам.

— Почему махновец?

— У батьки служил. По классовой рассудительности перешел в ряды Красной армии.

— У батьки много книг, — задумчиво проговорила Прасковья. Она, конечно, имела в виду книги с тайными знаниями, появившиеся тут и там после Сдвига в восемнадцатом году. — Нам бы такой арсенал.