Онлайн книга «Последний паром Заболотья»
|
– Ира! Дай мне водки две бутылки, да долго в руках не держи, тебе вредно. И все пытались высмотреть: не растет ли у нее живот. Когда Ира не забеременела и через год после свадьбы, по Заболотью поползли слухи, что она «пустая», больная, что с Мишкой они не спят, что Лидка их прокляла, поэтому детей у них не будет. Для деревни странно – пожениться и не завести детей сразу. Объяснить такое можно лишь болезнью или проклятием. Кто-то пустил слух, что Ира была беременна, да от стресса после пожара ребенка потеряла, а нового не может завести. Но слух не прижился, откинутый баб Люсей в сторону в первый же день: – Эти ваши стрессы для городских придуманы. Мы, деревенские, покрепчее будем. Ире невыносимы были косые взгляды, соскальзывающие на ее живот, шепот за спиной – заболотские не стеснялись обсуждать Иру при ней же, думая, что та не слышит. Однажды баб Дуня, придя в магазин, заявила: – Ирка! Черную тучу над тобой вижу, она тебе мешает дитем обзавестись. Помирись с родителями, Ирка, а не то так и ходить тебе пустой. Ира прогнала баб Дуню, отказалась продавать ей хлеб. Не она, а родители не хотят мириться, что ж ей теперь, расшибить лоб в кровь о порог их дома, вымаливая прощение, которое, Ира точно знала, не наступит? Они в магазин только в Ларискины смены приходили или других за продуктами посылали, лишь бы с дочкой не встречаться. А если не получалось никого отправить, то приходил папа с запиской: «Хлеб, молоко, пряники 500 г, спички 1 уп.». Клал на прилавок помятую бумажку, отворачивался в ожидании, пока Ира товары выложит, денег давал без сдачи, сметал покупки в пакет и быстро-быстро выходил из магазина. Ни здравствуй, ни до свидания, ни взгляда на дочку. Ире казалось, что она, и только она виновата в этой беде: она не может постараться и забеременеть, у нее что-то не так внутри, поломалось, не дает ей стать матерью. Миша хмурился: – Ты слишком себя накручиваешь. Все получится. Я в газете читал, что есть люди, которые по многу лет не могут забеременеть, а потом в пятьдесят рожают. Ира взвинчивалась (вот тогда и начала впервые): – Сказки! В пятьдесят? В пятьдесят?! Я не хочу ждать пятидесяти, Миш! В пятьдесят мне уже внуки нужны будут, а не дети, Миш! Что за бред? – Я хотел поддержать. – Не вышло. Тогда он ее обнимал. Молча. Крепко. Ира успокаивалась, но ненадолго – до следующего дня, до новых пересудов по деревне. * * * В районной больнице голубые стены, но это не тот небесный, весенний, чистый цвет, а больничный – с примесью зеленого, грязного. На втором этаже протек потолок. Серое пятно расползлось, нависло угрожающе над кучей тряпок, посредине которых уборщица водрузила пластмассовый тазик. Сама уборщица с главврачом стояли возле тазика, задрав головы вверх, следили, как очередная жирная капля упадет вниз – плюх. – М-да-а-а, – протянула уборщица. – М-да, – ответил главврач. Плюх. Плюх. Ира осторожно обошла тазик, главврача с уборщицей, тряпки, мокрое, свернула в небольшой коридор, села на стул, достала талон № 8, сверила по нему – «кабинет 217». Рядом с двести семнадцатым сидели две женщины – кудрявая, рыжая, круглая лет пятидесяти и ее ровесница в шапке, хотя в больнице было жарко. Ире спросить бы, за кем ее очередь и все ли в двести семнадцатый, но она стеснялась этого простого вопроса: «Кто последний?» Сказать: «Я после вас» или «Я перед вами» еще сложнее – голос пропадал, прятался, Иру не слышали, кричать не хотелось, она чувствовала себя глупо. Поэтому не стала спрашивать, кто последний: очередь на два человека, она пойдет третьей. Теперь нервно ждала, когда придет кто-то с номерком девять, задаст чертово: «Кто последний?» И Ире придется ответить: «Я». Конечно, сипло, еле слышно, девятый талончик переспросит: «Вы?» Ира кивнет. Девятый талончик не увидит и опять переспросит. Ире придется повысить голос, получится будто грубо, будто крикнула. Девятый талончик посмотрит на нее, скажет: «Зачем же так хамить?» |