Книга Последний паром Заболотья, страница 36 – Настасья Реньжина

Мы Володьку по больницам начали таскать. В Вологду ткнулись, там говорят: «В Питер езжайте». В Питере Володьку собрали, но на ноги не поставили, боль не забрали, руками развели, в Москву отправили. В Москве и так попытались помочь, и этак, боль подуспокоили, но сказали: «Так лежачим и останется».

Привезли мы Володьку домой. Дальше что делать – не знаем. Ну навещали друга. Ну подбадривали. Че еще? Больше от нас толку никакого.

Как-то приходим, а Володя и говорит:

– Мне сказали, в наших лесах знахарка живет. К ней везите.

Мы растерялись: это пойди туда, не знаю куда, найди того, не знаю кого. Володька сам над таким всегда посмеивался, ну, над знахарками, колдунами, ведьмами – кто там еще бывает. Говорил, что сказки это, чушь, а кто к ведьмам да колдунам ходит, тот дурак. А теперь, говорит, отчаялся совсем, до того, что в магию и травки лечебные поверил. Сказал: «Когда ничего не помогает, и не такое попробовать захочешь». Лежачим, семье обузой – оно и понятно – не хочется до самой смерти быть.

Нам что делать оставалось? Поспрашивали встречных-поперечных, узнали, где знахарку эту искать. Поехали на разведку. Так-то она в наших краях жила, но в глуши, за двадцатью дорогами. Еле нашли. Я как в мрачной сказке очутился: в логово Бабы-яги попал. Там лес кругом, стволы у елей черные, что обожженные, а хвоя на половине их красная, словно кровью залитая. Посередине – поляна, а на ней не то избушка, в землю вросшая, не то нора. Хорошо, что без курьих ножек. Оконце крохотное, считай щелка. А рядом такая же низкая баня – из травы одна крыша вся в дерне торчит. По-черному банька-то, курная. Я на часы посмотрел, не знаю, зачем мне время вдруг понадобилось, а на них стрелки в разные стороны крутятся бешено. И сердце у меня так же бешено застучало.

Смотрю – старушка стоит, та самая, что с нами ехала на суденышке. Только что не было, как из-под земли выросла. Сгорбилась, опираясь на клюку. И не скажешь, что на берег через полтора метра воды умеет перепрыгивать. И голова у нее тряслась, того гляди отвинтится.

Мы и слова сказать не смогли. Я подумал: «Неужто и нас сейчас проклянет?» В правом плече закололо, я схватился за него. Я хоть в такое и не верю, но у нас бабки говорят, что когда в правом плече колет, это бес к тебе прикрепляется, чтобы управлять потом тобой и мучить.

– Что? Худо вашему товарищу?

Голос у старушки глухой, шелестящий – не человек говорит, а ветер в елях шумит. Илюха потом утверждал, что знахарка рта не раскрывала, проникла в наши уши, головы. Ввинтилась, влезла в самое нутро.

Мы кивнули будто не сами, а заставил нас кто.

– Говори-ила. Говорила, – знахарка нам. – Несите его назавтра ко мне. И пять литров спирта.

Мы кивнули опять. Слов-то нет: по лесу разбежались. Да и рты наши как зашили.

Володьку на следующий день к знахарке доставили. На самодельных носилках тащили от лесной развилки. Володька стонал, конечно, но боль терпел. Чем ближе мы были к избушке знахарки, тем тише становился друг. Я в ногах у него шел, смотрю, а Володька по сторонам поглядывает и в носилки пытается вжаться.

– Мне кажется, я тут был, – сказал он вдруг. – В тот самый раз, когда медведь меня заломал.

– Да ну! – ответил ему Илюха. – Зачем тебе тут быть? Мы в этот край и не заходим. Да и глухариный ток отсюда далеко.