Книга Последний паром Заболотья, страница 2 – Настасья Реньжина

Прошлая вылазка была неудачной. Принесла лишь рваные штаны, колени в синяках, царапины по телу. Долгий-долгий свист за спиной – то ли полицейский, то ли просто мужики какие – не разберешь. Да и не надо было разбирать. Бежать надо было. Прыгать из окна старого дома, скорее к машине, уносить ноги. Побросать все, что в руках, все равно ничего толкового не нашли – зеркало старинное да дырявые рушники. Рушники и даром никому не нужны, а зеркало на «Авито», ну, тысячи за три можно продать. Разве ж это улов? Даня зеркало бросил, то упало, разбилось и злобно звякнуло обидчикам вслед.

Со старыми домами всегда сложно: не поймешь, насколько они заброшенны. Стоят себе годами, кренятся набок и медленно оседают, будто от усталости. И не нужны никому. И забыты всеми. Но стоит только в них залезть, как сразу находятся защитники: это нельзя, это чужое, это грех!

Грех бросать все это. И себе не брать, и другим не давать.

– Туда! – скомандовала Лена, указав на чащобу.

– Эм… Там точно когда-то жили люди? – Юля закатила глаза. – В такую глушь только собаки умирать ходят.

– Туда! – настояла Лена.

Теперь шли медленнее. Даня ветку сломал, размахивал ею, злых духов отгонял. Или комаров. Скорее комаров – их чем дальше, тем больше. Впиваются так, словно никогда крови не видели, как и выжили? У Юли уже все лицо от укусов чесалось, ладони чесались, затылок чесался. Наверняка все красное, пупырчатое. Камеру на телефоне включила – так и есть, волдыри. Проклятые комары!

Деревья зачастили, уплотнились, сдвинулись. Даня, Митя и Юля совсем сникли, на Лену поглядывают – туда ли идем? Лена нижнюю губу искусала до крови, хорошо, не замечает никто, не видит ее неуверенности. Ребята доверяют ей, даже слишком доверяют, считают, что у нее особая чуйка на старинное – что стоит внимания, а что лучше оставить догнивать свой век вместе с заброшенной деревней.

В прошлом году забрались в Песках в старый дом. У того крыша почти рухнула, пол в дырах – можно погреб углядеть, окна выбиты. Словом, искать в таких домах обычно нечего. Разве что ворох корзинок, плесневелую одежду и съежившиеся от влажности открытки да письма, в которых не разобрать ни буквы. Вот и здесь ничего не нашлось. Остатки ткацкого станка, валенки, никуда не годные и проеденные мышами. Митя чертыхался. Даня весь пол оплевал. Юля, как всегда, недовольно закатывала глаза. Решили, что нечего тут искать, разве ждать, пока пол обвалится.

Уже на выходе Лена заметила крохотную дверь, как для ребенка. За дверью что-то вроде кладовки – темно и пусто. Лишь дощечка валяется.

Даня опять на пол плюнул.

– Думал, хоть тут что ценное будет.

Лена же дощечку на свет вытащила. Темная, почти черная, с трещиной сбоку.

– Разделочная, что ль? – спросил Митя.

– Не знаю, – Лена провела по дощечке кончиками пальцев, показалось, что неровное, будто что-то там есть под чернотой. – Непохоже.

– Да брось ты ее, – сказал Даня.

Но Лена взяла. Сама не знает зачем. Захотелось. Да и дощечка-то с тетрадный лист.

Дома протерла сухой тряпкой, влажной побоялась. Как была дощечка темной, такой и осталась. Лена положила ее на подоконник и забыла дня на два, на три. А когда вспомнила, обнаружила, что проступил на дощечке рисунок – кисть руки, поднятая вверх. На следующий день обозначились глаза, а через неделю явился нечеткий, темный, но вполне различимый Христос.