Книга Последний паром Заболотья, страница 10 – Настасья Реньжина

Но сначала – Васька.

Васька ждал Михаила посреди тропы через лес, по которой паромщик каждый день возвращался с работы. Здесь Михаил слезал с велосипеда и шел пешком, потому что по расчерченной еловыми корнями дорожке ехать невозможно – трясло так, что ладони отбивало.

Васька знал, что встречать соседа у парома нельзя – там будут над ним насмехаться. Остальные паромщики из других деревень Ваську не знают, но будто чуют, что на него можно и матом, и прогнать, и собаку науськать шутки ради. Михаил не будет в этом участвовать, но и заступаться не станет. Если же ждать на опушке, то до Заболотья всего ничего – пять минут и разошлись. Ваське же хотелось подольше побыть с Михаилом, пройти рядом: «Вот мы вдвоем. Я и сосед, идем, мы, мы, я и сосед, вдвоем, мы, мы».

Васька встречал Михаила с работы чуть ли не каждый день. Паромщик не гнал его, разве что иногда. Михаил был единственным, кто не смеялся над Васькой, не обзывал. Мог даже перекинуться с ним парой слов, спросить, как дела, выслушать ответ, кивнуть. А Ваське большего и не надо. Он привязался к Михаилу, потому что ему очень нужно быть хоть к кому-то привязанным, как собаке.

Никто не любил Ваську. И он в ответ никого не любил.

К деревенским дурачкам всегда относились снисходительно, подшучивали, но не обижали. Но Васька не совсем дурачок, он просто странный: болтливый, прямой – нес ерунду не думая. В Заболотье говорили: «Что у дурака на уме, то у Васьки на языке». За необдуманные слова ему не раз доставалось: то водой обольют, а то и, хоть и редко, кулаком по лицу.

Кличка Помело привязалась к Ваське глупо, но сразу и накрепко. Ему было четырнадцать, когда он пристал к баб Дуне, что шла в магазин за «Чайным» печеньем.

– Слыхали, хлеб теперь варгают из голубей? – выскочил он перед ней на тропинку. – А молоко теперь только верблюжье. И пряники не грабастайте, их все хают – в них мышиные хвосты.

Баб Дуня хохотнула:

– Мели, Емеля, твоя неделя!

Васька не останавливался:

– Вы обумляете, что вместо сахара теперь соль скидают? А вместо соли – песок из реки.

В магазин за баб Дуней зашел, там продолжил:

– В конфетах шоколадных – яд. Вместо водки воду ливают из колодца. Там уже и воды не осталось, так что водка скоро ссякнется.

Баб Дуня устала от Васьки, махнула на него рукой, будто назойливую муху отгоняя, на весь магазин крикнула:

– Ну и помело же ты!

Все, кто был в магазине, засмеялись. Нинка Петрова по прилавку ладонью шлепнула:

– И впрямь помело!

Так и разнеслось по Заболотью, так и пошло: Васька-Помело, помело этот наш Васька.

Васькина мама, Валентина Ивановна, так расстроилась из-за этой клички, что неделю с кровати не вставала, все стонала и компрессы холодные на голову себе клала.

Она еще в четыре Васькиных года поняла, что с сыном что-то не так: слишком шумный, слишком говорливый, слишком его много. Он заполнял собой весь дом, каждый угол гудел от него, стекла в окнах звенели от его криков. Едва просыпаясь, Васька начинал говорить-говорить-говорить без конца, умолкал лишь во сне. И то в дремоте бормотал бессвязное, неразборчивое.

Васька не разделял своих и чужих. Нет, он знал – это мама, это папа, но мог оставить их, уйти за незнакомой женщиной или мужчиной, которые ему понравились. Улыбнулись, например. Он мог рассказать все, что происходило у них дома, первому встречному: «А мама сегодня папу дураком охаяла. А папа маме чуть по голове не торнул, но она не мешкала и вышаркнулась из дому. А у нас курица окочурилась, но мама не разрешила ее похоронить и сварганила из нее суп». Поначалу это казалось смешным, можно было отмахнуться, пошутить про детские фантазии, но к семи Васькиным годам выросло в проблему. Мальчик уже большой – не отшутишься, что не понимает что говорит. Разве приятно, когда вся деревня знает, что ты поругалась с мужем и заперла его в туалете, пока он не извинился?