Книга Просто конец света, страница 134 – Анна Кавалли

– Если бы я была тобой, волчонок, я бы боролась за то, что мне дорого, до конца, – шепчет ветер голосом Лисы.

– Беги, мальчик, беги к своим – нет ничего на свете важнее своей стаи, поверь, – вторит ей әни.

– Пообещай, что попробуешь держаться? Пообещай! – дыхание Джен обжигает ухо.

Нет, хватит. Я уже проиграл, мы – и я, и Джен, и Кера – проиграли. Я не вернусь. Жму на газ, байк разгоняется все сильнее, сильнее и сильнее, и, может, дело в ветре или в лесе, но чем дальше я уезжаю, тем ярче вспыхивает в памяти лицо Джен. Ее улыбка, ее глаза, ее веснушки – летом у нее всегда выступали веснушки. А потом я вижу туманный день, Пьяный двор и плачущего мальчишку, которого обнимает темноволосая девчонка.

Черт!

Мотоцикл взвизгивает и останавливается. Дорога пуста, лес молчит, будто затаил дыхание и ждет, что я сделаю.

– Черт, черт, черт! – бью по рулю.

Что я делаю? Кем буду, когда уеду? Живяком? Нет, скорее снова Юрой, только Юрой – без Рика. И без Джен.

Тетя Айнура давным-давно говорила, что в моих венах течет волчья кровь. Что стоит попросить – и на помощь явится белый волк Ак Бүре, мой далекий прапра. Что у него есть волшебный клубок серебряных нитей – для тех, кто никак не найдет свою дорогу. Подбросишь – и он покатится сам собой, покажет, куда идти.

Жаль, что это всего лишь сказки. И никто не может принять решение за меня.

Однажды я уже выбрал Джен. Давным-давно, когда был просто Юрой, а значит, только наполовину – самую уязвимую половину – собой. Выбрал из любви и одиночества, но, кажется, главным образом – из одиночества. Это было несложно. Женю вообще было просто любить. Джен – куда сложнее.

– Но она – моя семья, так? – выдыхаю. Лес вокруг перешептывается, лес согласен, лес знает, что любовь – это когда остаешься с тем, кто тебе дорог, до конца. И в горе, и в радости. Особенно в горе.

Как там говорила Лиса? Те, кто не любит себя, не знают, что такое любовь на самом деле, как‐то так. Мне показалось это бредом. А Лиса, кажется, права. Если я уеду, то брошу не только Джен, но и себя. Подведу того мальчишку, который туманным утром стоял в Пьяном дворе, сжимая нож, и ненавидел себя так сильно, что едва мог дышать. А потом нашел дом здесь, в этом лесу, и стал самим собой.

Увезти его отсюда нельзя, не выйдет. Он врос в лес намертво. А предать себя – что угодно, только не любовь. Маленький Юра такого не заслуживает. Взрослый – тоже.

– Прости, приятель, – говорю байку. Припарковываю его у дороги и ныряю в ледяную тишину леса. Жаль бросать байк вот так, но возвращаться в гараж – плохая идея. Биологический вполне может пересмотреть условия нашего перемирия.

Чем глубже захожу в лес, тем холоднее становится. Будто кто‐то щелкнул пальцами – и включил зиму. Ботинки вязнут, не чувствую ни ног, ни рук – как же холодно, мать вашу! – зубы стучат. Оборачиваюсь. Позади меня – сплошная стена леса, дороги не видно. Снег становится все гуще, липнет на ресницы, слепит, и вот уже кажется, что нет никого и ничего. Апокалипсис наступил, все исчезло, и мир вот-вот начнется заново.

Куда идти? В какой стороне Гнездо?

Достаю из кармана мобильный. Нет сигнала.

– Класс. Кажется, я потерялся, – кому я это говорю? Лесу? Самому себе? Неведомому помощнику, который мне, конечно, никогда не явится?