Книга Просто конец света, страница 128 – Анна Кавалли

тело горит в лихорадке

Настенька

где же ты

Настенька

настоящая моя Настенька

прости меня

прости меня

прости меня

прости

Было оно или не было, правда то или нет, но друг друга сказывал да подруга подруги нашептывала, что под темными облаками, под алым солнцем да синей луной стоял дремучий лес, и была в том лесу дверь на ту сторону, туда, где смерти нет, и охранял дверь получеловек-полузверь, ни живой ни мертвый, ни злой ни добрый.

Ку-ку, ку-ку, кукушка-кукушка, сколько мне осталось, сколько?

Открыть глаза, выпить воды, поесть. Простое теперь сложное, легкое – неподъемное, как будто умираю я каждый день, да все никак не умру до конца, Настенька.

Пыль приносит еду, протирает лоб влажной тряпкой, поет вечерами, баюкает, словно я – не я, а дитя малое да неразумное. Самому смешно, дочка.

Пыль с каждым днем все тоньше, все прозрачнее, все невесомее. Пыль твердит:

– Чую, уйду скоро, чую, свобода моя близко. Останешься тут тогда за главного, милмой. Из помощничка станешь привратником, будешь сидеть между двумя сторонами и всякого, кого лес отметит, водить туда-сюда, всякому помогать, всякого холить да лелеять, всякому варить «особый чай» на собственной крови, за каждый переход платить собственной болью.

Пыль водит каждый день по лесу, показывает, где какие травы, что и когда собирать, как сушить. Иду как в тумане, натыкаюсь на все, плыву от переливов лесных эмоций, то тону в них, то выныриваю.

– Привыкай, милмой, привыкай, – посмеивается Пыль. – Теперь все, что лес чувствует, ты отражаешь, как зеркало.

Хруст веток, голоса – все ближе, ближе, ближе.

Внутри немеет все от страха. На нас идут два мужика в милицейской форме, шагают бодро, размашисто, и чем они ближе, тем я чувствую себя меньше и ничтожней. Есть у нас всех какой‐то врожденный, генетический страх перед людьми в форме, дочка: и мертвый ли ты, живой ли, или ни то ни се, а видишь милиционеров – и сразу сердце останавливается.

Мужики между тем проходят мимо, не оглянувшись.

Как? Как это возможно? Вот же он я.

– Все верно, милмой: тебя ищут, да не найдут. Ты теперь под защитой леса, одной ногой на той стороне. Тебя могут видеть только живые, а для живяков тебя нет.

Не знаю, когда это случилось – через месяц, через год или два. Да только встаю я как‐то раз и вижу: Пыль сидит у огня, чудная, тихая, не такая, как всегда. Будто внутри у нее – лампа, да такая яркая, что сквозь кожу просвечивает.

– Что это с тобой, старая? – спрашиваю.

В ответ – тишина, и только лесные шепотки звучат вокруг все громче, все настойчивее. И вдруг – свет, свет, свет вокруг, свет над нами, под нами, вокруг, света так много, что слепит глаза.

Пыль вскакивает, раскрывает объятия кому‐то, кого видит только она. То плачет, то смеется, зовет брата с сестрой, тянет руки в пустоту. Ее окутывает сияющий туман, поднимает в воздух, проглатывает целиком, и я вдруг чувствую такое счастье, такое огромное, такое нечеловечески огромное счастье, что кажется, сейчас оно меня разорвет на кусочки.

Раз – и нет больше тумана, только на земле – полуиссохший скелет с длинными спутанными волосами, не Пыль, а ее оболочка, прожеванная и выплюнутая. Лес шумит вокруг, лес посмеивается знакомым голосом – и мне хочется смеяться вместе с ним. Пыль теперь не тут и не там – она повсюду, она вокруг меня, она – лес.