Книга О личной жизни забыть, страница 36 – Евгений Таганов

Как романтическая, сентиментальная девчонка, он каждый день украдкой доставал из прикроватной тумбочки снимки той памятной фотосессии с Камиллой и, рассматривая их, любовался уже не столько своей пассией, сколько захваченными объективом частями сада и дома. Наверно, попроси он дядю Альберто, тот достал бы ему и фото родителей, однако такая просьба низводила его до положения обычного сиротки, и самолюбие не позволяло делать этого. Однако и простая угрюмая замкнутость была уже пройденным этапом, к которому не стоило снова возвращаться. Некоторое облегчение он теперь испытывал лишь в минуты агрессивного цинизма ко всем и ко всему. Главной жертвой этих его новых упражнений стала Даниловна.

— Ну и какой ты на меня донос написала на этот раз? — спрашивал он ее отныне почти каждое утро.

— Какой надо, такой и написала, — недовольно огрызалась староста.

— А когда целуешься с кем-то, об этом тоже докладываешь?

— Обязательно.

— А когда тебя за коленки хватают?

— В первую очередь.

— А если я схвачу?

— А схвати!

Он смотрел в ее побелевшие от злости глаза, понимал, что порядком переборщил, и отступал. Это было уже его собственное открытие, сделанное недавно. Пытаясь определить, чем здешние сверстники отличаются от своих одногодков в Западном полушарии, Алекс пришел к выводу, что все дело в их удивительном бесстрашии, с которым даже самые расчетливые из них могут поставить на кон все свое благополучие. Здравый смысл может сколько угодно внушать им, что надо все делать так-то и так-то, и вдруг из-за самого копеечного повода вспышка настроения — и возникают самые катастрофические последствия. Похоже, и Даниловне в один миг ничего не стоит поломать все их вроде бы устоявшееся приятельство.

— А ты знаешь, что все шпионки свои сведения получают только через постель? — доставал Алекс ее в следующий раз.

— А тебе какое дело?

— Просто порадовался за тебя.

— Тебе, может быть, тоже со старухами придется спать?

— Нет, я их лучше пытать буду.

— Размечтался! Все мачо всегда в глубине души женщин боятся, только прикидываются, что это не так.

— Чего их бояться?

— Подрастешь — узнаешь!

День-два на небольшое неразговаривание — и новая инквизиция.

— А представляешь, тебя в перестрелке возьмут и ранят. И будешь потом без ноги или без руки?

— Тебя уже ранили, и ничего, — пыжилась в ответ староста.

— Для мужчин раны совсем не то, что для женщин.

— Это почему же?

— Ну представь, ты разденешься на пляже, а у тебя на боку шрам, да к тебе ни один парень не подойдет. А тот, кого ты охмуряла в одежде, увидит тебя со шрамом и сразу отвалит прочь.

— Не отвалит.

— Еще как отвалит! — торжествовал юный гестаповец.

При всем при этом они старались никогда друг друга не касаться, а свою перепалку вели только один на один, что как-то странно их еще больше сближало между собой.

— Вадим Вадимыч, дайте мне телефон куратора Копылова, — потребовала Даниловна после первых столь непривычных грубостей своего несостоявшегося кавалера.

— Это еще зачем? — строго поинтересовался директор.

— Копылов после поездки к нему стал какой-то невменяемый. Я хочу узнать, что случилось.

— Хорошо, я позвоню куратору и узнаю, давать ли тебе его телефон, — пообещал Вадим Вадимыч. Он уже знал о смерти матери Алекса, но предпочел, чтобы куратор сам определил, что можно дружбанам и дружбанкам Копылова говорить, а что нет.