Книга Нелюбушка, страница 138 – Даниэль Брэйн

Миновала одна ночь, другая, третья, пятая, а я все была жива, и колокольчик ни разу не звякнул, щеколда не шелохнулась. Может, не подворачивался удобный случай, но также возможно, что я ошиблась. Отец умер сам или его прикончила мать, с самой матерью разделались крестьяне – и если это действительно так, то я забуду о том, что случилось в Соколино.

К вечеру пятого дня постучали, я махнула хлопочущей с ужином Ефимии – впусти, и в комнату зашел доктор, уже успевший снять шинель в прихожей.

Надежда при виде доктора завопила так, что перепугала Анну, и та заплакала следом, а я, размахнувшись,влепила сестре пощечину, вложив в удар все наболевшее. Ефимия металась между Анной и Надеждой, доктор в ужасе прилип к стене, прибежал со двора дед Семен и своим появлением с топором наперевес внес еще большую сумятицу. Я успокоила дочь, наорала на сестру, выставила Семена с топором и отклеила от стены доктора, пока ему самому не потребовалась первая помощь.

Севастьянова не было, я затолкала покорного доктора в пустой кабинет, крикнула Ефимии, чтобы принесла чай, и прикрыла дверь.

– Простите великодушно, – повинилась я, усаживаясь в кресло Севастьянова, – Надежда Платоновна не в духе.

Доктор делано улыбнулся.

– Вашими чаяниями чувствует она себя превосходно, – польстила я, – будем надеяться, что спустя известный срок я не буду вынуждена вас звать… по тому же поводу, что позову вскоре к себе.

Доктор кивнул. Вошла Ефимия, поставила на стол тарелку с медовыми плюшками и чай – я хмыкнула, она лишь плеснула кипятка в испитый чайник, но плевать, – и исчезла. Я встала, незаметно от доктора протерла пальцами испачканную кромку чашки – Ефимии не забыть дать леща за неряшливость.

– До меня дошли слухи о несчастье в имении ее сиятельства, – продолжала я, не давая доктору опомниться. Рано или поздно он перестанет трясти головой, как китайский болванчик, и скажет что-то членораздельное. – Есть хоть какая-то надежда?

– Длинные же у мужичья языки, – поморщился доктор, прислушиваясь к смеху Анны за стеной и с подозрением наблюдая за моими манипуляциями с чайником и чашкой. – Не далее как утром я был в имении, а слухи уже разошлись.

Я чуть не выронила чайник из рук, и брызги рассыпались по столу. Свинья я, конечно, в теле Любови невыносимая, как меня терпит Севастьянов с моим шалманом.

– Я слышал о ваших добрых отношениях с ее сиятельством, – продолжал доктор сдержанно, – слышал и о вашем разладе.

Длинные же у мужичья языки.

– Увы, медицина бессильна, – развел доктор руками и без всякого стеснения вцепился в плюшку. Я наконец села. – Жаль, что приходится вам сообщать, но его сиятельство обречен, жить ему осталось недолго, и кончина его ждет нелегкая. Тетанус, – скорбно пояснил он с набитым ртом, – кто мог бы подумать.

Что такое «простое человеческое участие» и не разучилась ли я его выказывать после всего, что сама пережила? Не к Убей-Мухе,какое участие может быть к человеку, смерти которого я не могу не радоваться, и признаться не стыдно, пусть не вслух. А доктор расскажет все, что он знает, и так, если я проявлю немного терпения.

– А ее сиятельство? – приложив ладони домиком ко рту, выдохнула я. – Она исхудала.

Не в каждом доме доктору подавали перекусить, хорошо если не в долг он клиентов пользовал, или ко мне он заехал, когда уже посетил всех более важных или тяжелых пациентов, и был после трудного дня голоден как волк. В глазах его засияла благодарность, и я подвинула к нему корзиночку с плюшками, благословят местные боги Катерину и ее стряпню.