Книга Нелюбушка, страница 130 – Даниэль Брэйн

Я дернула дверь, но кто-то уже успел ее запереть изнутри, и я выругалась, конечно. Я торопливо пошла, переваливаясь и чавкая по глине, через роскошные розовые кусты, сейчас голые, неприкаянные, и встала под то окно, где дергалась занавеска.

Кабинет Софьи, пока я жила в этом доме, там находилась ее студия. Я просто хотела узнать, что происходит, почему она не выходит ко мне, почему не прикажет прогнать, если уж я ей так досаждаю.

– Софья! – требовательно завопила я, не думая, что меня слышат те, кому бы не следует. – Софья, милая, если вам нужна помощь, дайте мне знать!

Она ничего мне не скажет, она выбрала, и выбрала не меня. Она выбрала, но ошиблась, отказалась от собственной безопасности и уверенности в завтрашнем дне. Софья бледная тень себя прежней, князь обобрал ее до нитки, возможно, она тоже уже в долгах, и сделка с крестьянами Лукищева, если она в самом деле была, – беспомощное трепыхание, попытка исправить то, что уже нельзя.

– Софья, велите меня впустить!

Хоть посмотри, блаженная дура, что я с животом пляшу под твоими окнами! Но занавеска чуть отодвинулась, я разглядела лицо княгини – бледное, похудевшее, ей очень шла худоба, она похорошела, – уставшее, но без следов насилия. Она счастлива, а я своим животом недвусмысленно намекаю, что со всем этим счастьем она никак не добьется цели.

Я себя утешаю, иначе останется горько завыть или, что будет в разы разумнее, напомнить себе, что моя забота – Анна и Анатолий.

Занавеска закрылась, и я как побитая вернулась в коляску. Шла я с гордоподнятой головой, но толку, я признала поражение и сдалась, я в гробу видела чертовы эмоциональные качели.

Меня начинало потряхивать, я продрогла, и Севастьянов снял с себя шинель, накинул мне на плечи, вместе с Семеном они усадили меня в коляску. Матрена что-то прошептала мне вслед, я крепилась, пока дом Софьи не растворился за пеленой дождя, а потом прорвалось все и сразу: страх предстоящих родов, усталость и теснота, в которой я жила все это время – на что я вообще не имела права жаловаться. Мои неведение и неосведомленность, местные законы, наследство, долги, проекты и планы, вся эта непонятная, сложная жизнь, которой мне нужно учиться заново, ответственность перед детьми – все разом. Я ревела, уткнувшись в жесткий мундир, размазывая сопли и слезы, пугая беднягу Семена и удивляя в который раз Севастьянова, который молчал и гладил меня по голове, и проявлял не нужное мне отцовское участие.

Я никогда не знала отца – такого, каким он должен быть. Мужчина, женатый на моей матери, отцом никогда не был, и моя мать была не той, какой должна быть. Я оказалась не той дочерью, какую они рожали – и мы были квиты, и я перестала реветь, потому что не хотела видеть в единственном важном мне здесь человеке того, кого никогда не видела в прошлой жизни.

– Не надо меня жалеть, Иван Иванович, – предупредила я, отстранившись и решительно вытирая слезы. – Простите, у беременных это бывает.

И ты это знаешь по жене.

Мой жизненный опыт исключал бурю, искры, безумие. Мой брак был спокойным и сдержанным, мы понимали и поддерживали друг друга, и начиналось все тоже так – с моей стороны, в чужую голову я никогда не могла забраться, да и никто не может, все врут, что им легко удается предсказывать поступки и объяснять чьи-то мотивы. Моя любовь без страсти, без ревности, без томления сердца, одно желание твердо знать, что если я протяну руку, ее сожмут в ответ без слащавости и пустой болтовни.