Книга Нелюбушка, страница 117 – Даниэль Брэйн

Анне наскучило разглядывать золото вокруг нас, она перебралась сначала ко мне на колени, но без успеха, потому что все место было занято животом, и перелезла к Севастьянову, потянулась за золотыми часами на его поясе. Капризная у меня дочь, никакого толком у нее воспитания, но Севастьянова не смутило ничего, и часы перекочевали к счастливой Аннушке.

– Я с ней и не говорил, –поморщился Севастьянов – я насторожилась. Подпись на всех купчих стояла Софьи. – Князь даже не выслушал, позвал вашу сестру, приказал принести бумаги, отобрал нужные, отнес жене на подпись.

На меня все сильнее накатывал липкий страх, с которым я не могла справиться, как и со всем, что происходило в моем бывшем теплом, уютном доме. Я вынуждена была все бросить, со всем смириться, я беременна, я не могу противостоять – но оправдания не спасали. Все, что я делала, не нужно никому, крестьяне узнали, почем фунт лиха, Софья не появляется на людях, как паршиво, и никто: ни Мартын, ни Ефимия, ни дед Семен – не рассказывали о ней, их не допускали к княжескому дому. Я знать не знала, что творится, а сестра…

Она меня не беспокоила.

Прогулка вышла хорошей, пусть не без ложки дегтя. Между мной и Севастьяновым было столько не высказано, но оба мы понимали, что залезать в дебри ни к чему. Недоговоренность – прекрасно, пусть так и будет. Хотя досадно, что император не наградил меня.

Я рассказывала о планах. Второй класс – нефтяное месторождение, алмазная трубка, акции компании по разработке программного обеспечения. Бесконечный источник дохода. Люди, которые имеют достаточно денег, пусть заемных, для того, чтобы утешать себя чем-то, потому что других утешений нет. Не двадцать первого века это проклятье: культ потребления и шопоголизм – всего лишь попытка уговорить себя на сиюминутное счастье, похожее на мираж. Я буду использовать людские слабости себе на благо.

Комната матери и ребенка, магазинчик, где можно купить все в дорогу необходимое. Для господ, которые в глазах не всех господами являются, лавка статусных и ненужных товаров – наверняка в городе куча купцов, у которых тьма невостребованных изделий от тростей до шляп и прочей мути-атрибутики.

Севастьянов неверяще качал головой, я шипела – я не могу тебе рассказать, как в аэропорту девица-удаленщица с пустой кредиткой скупает селективную парфюмерию, которой пользоваться не будет все равно. Не расскажу, что в том же аэропорту фастфуд дороже, чем блюда в столичных ресторанах. Дорога сводит людей с ума, она – иллюзия перемен, а средний класс как белка в колесе, и никакого просвета, никакого соскока, дорога для них – тот самый пресловутый выход из зоны комфорта в еще больший, такой многообещающий комфорт, ия никогда не лезла в их головы, какая мне разница, почему они это делают, важен факт…

Рынок для меня давно исследовали вдоль и поперек маркетологи, чьи прабабки и прадеды даже еще не появились на свет.

Мы вернулись, когда уже начало смеркаться, и солнце, будто прощаясь до весны, окрашивало стены вокзала и домиков в драгоценные рубиновые тона. Недавно прошел поезд в направлении города, и довольный дед Семен, сидя на крыльце, подсчитывал выручку.

А я полагала, что он от силы до двадцати умеет считать.

– Вас, барыня, там офицер дожидается, – вскочив, доложил дед Семен. Он отъелся, даже помолодел с тех пор, как ко мне попал, хотя прошли какие-то две недели. – Во-он там, – он указал в сторону вокзала, – все в дом просился, да куда, мимо меня просто так не пройдешь! Настойчивый, барыня. Может, мне колотушку взять? Только скажите!