Книга Нелюбушка, страница 113 – Даниэль Брэйн

– Благодарствую, – кивнул Иван Иванович, зачарованно глядя на гусочку, и открыл ящик стола. У меня упало сердце, а он вытащил и небрежно кинул на стол пачку ассигнаций. – Возьмите.

Ты издеваешься надо мной, что ли? Я живу здесь на полном обеспечении, выселила тебя из квартиры, и ты еще подбрасываешь мне на житье?

– Любовь Платоновна! – окликнул меня Севастьянов с некоторым раздражением. – По вашим записям взвешивали багаж, один странно тяжелым показался. Открыли, нашли бомбу. А если бы рвануло в пути? От государя императора вам вознаграждение лично.

Что меня бесит больше: безголовая гусочка, которую положить некуда, деньги, которые так некстати – бывают ли деньги некстати? Наверное, да, когда ты не можешь их даже сгрести в подол все из-за той же гусочки! Или благородство Севастьянова, которое он постоянно ставил мне в упрек.

Такими были профессорские жены – сахарные, с устаревшими лет двадцать назад прическами, в длинных каракулевых шубах, которые уже никто не носил. Презрительно поджатые губы и речь сквозь зубы никогда и никем не воспринимались, потому что несчастные женщины оберегали свои розовые очки. За искажающими все вокруг стеклами ухмылялся хулиган и двоечник Сидоров, поднявшийся на торговле подержанными машинами, и небрежно садилась в собственный джип дочка соседа-пьяницы Петрухи, ныне пиар-директор на федеральном телеканале, а ведь совсем недавно, какие-то лет двадцать назад, ей с барского плеча перепадали просроченные конфеты – какое счастье!

В мире Севастьянова была только я – мать-одиночка с животом. Очки у Севастьянова были не розовыми, но дужки жали.

Я все-таки взяла деньги и, ни слова не говоря, прошла в комнату, хлопнув дверью. Потом посмотрю, сколько там.

– Мама, смотри! Это домик для Пуфика! И садик!

Я кивнула, отрешенно глядя на перевернутый стул и разрисованные обои. Я оставила кроху-дочь одну, мне теперь отвечать, а как я хотела иначе быть матерью?

Временно сунув деньги в буфетный ящик, до которого Анна пока не могла дотянуться, я проскочила мимо открытой двери кабинета в кухоньку. Уже наступали холода, я научилась топить печь в комнате и в кухне, еще бы мне это помогло и тесто подошло, но куда там.

Ощипывая гуся, я утирала слезы. Мне было страшно – я боялась всего, но больше – рождения ребенка. Я понимала, что не справляюсь. Что мне необходим кто-то… я не могу учиться быть матерью на своих детях.

– Барин! Господин анжанер! Барыня Любовь Платоновна!

Я бросила гусочку – как тебя, черт возьми, щипать? – и вышла, шмыгая носом и вытирая о юбку руки. Степка топтался в дверях, растерянный, с опущенной головой.

– Барыня! А господин анжанер где?

Я пожала плечами, вместо того чтобы указать на кабинет.

– Меня барыня назад требует. Вон, Мишку прислала, – Степка кивнул в сторону входной двери, где, вероятно, его и ждал этотсамый злосчастный Мишка, дурной вестник. – Барыня, а если я тоже сбегу?

А что я могу тебе на это ответить?

Дверь в комнату открылась, вышел Севастьянов с довольной Анной на руках, и я окончательно потерялась. Мне оставалось облизывать губы и стараться не разреветься – только не при дочери, не при ней, я не имею права вселять в нее неуверенность и страх. Сейчас для нее мать – тот человек, который всегда и во всем сильнее. Или, как я признаю, не всегда.