Книга Последняя роза Дивеллона, страница 48 – Вера Платонова

Завязки с трудом, но поддались, и шнуровка на груди расползлась в разные стороны самым бесстыдным образом. Нахальная рука по-хозяйски прошлась по моим прелестям, пробуя на вес и легонько сжимая. Затем несчастная тряпица и вовсе была стянута с моего плеча. Какой ужас! Хоть вставай и беги за крепостные ворота!

Флора учила, что когда это будет происходить впервые, нужно постараться расслабить тело и думать о чем-то приятном. Я стала усиленно думать о цветах и бабочках.

Айволин задрал мне рубашку до пояса и поцеловал в шею, касаясь своей шероховатой щекой моей, просунул одну руку под меня и ловко перевернул на спину. Притворяться дальше было бессмысленно. Я открыла глаза и встретилась с его глазами, темными от того, что расширенные зрачки заполонили почти всю радужку. Попыталась вернуться на прежнюю позицию, которая казалась безопаснее. Но безуспешно.

Айволин покачал головой отрицательно, продолжая нависать надо мной. Его широко расставленные руки опирались о постель, отчего мышцы напряглись и фигурно прорисовались. За все время мы оба не произнесли ни слова.

Цветы и бабочки. Расслабить тело.Бабочки и цветы. Он аккуратно стал пытаться развести коленом мои бедра, но бабочки и цветы разом улетучились из моей головы. Как и результаты долгих вечерних разговоров с самой собой.

И я стиснула ноги так крепко, как только было возможно.

– Не надо, – негромко сказал он, не сбавляя напора. Но и у меня ноги словно срослись друг с другом. В итоге он резко отпрянул от меня и сел на кровати, велев мне сделать то же самое:

– Садись.

Я уселась рядом, натягивая рубашку на плечо и подтягивая шнуровку.

– Неужели ты не понимаешь, Иммериль, что это случится так или иначе? – проговорил он. – Зачем вынуждаешь применять силу? Боишься боли? Стыдишься меня, или, быть может, дело в том, что я тебе противен?

Как ответить на этот вопрос, если сама не понимаешь, что происходит в душе? И боюсь, и стыжусь. Ужас, как стыжусь. Так стыжусь, что стыдно сказать о своем стыде. Я вместо ответа лишь опустила голову.

– Ну, говори же! Вряд ли боишься. Сегодняшний день показал, что тебя саму можно опасаться. Значит стыдишься или не можешь допустить, чтобы к телу настоящей принцессы прикасался самозванец и сын шлюхи?

– Нет! Вовсе не это! – воскликнула я, возмущенная этим несправедливым предположением.

– Ну как же, не это!

– Я вообще не должна было этого всего тогда говорить, я была не в себе, можно понять почему! Я прошу прощения за эти два вырвавшихся слова.

– Тогда и ты меня прости за то, что за ними последовало, – он взял мою руку и стал ее поглаживать.

Я согласно кивнула.

– Шлюший сын! – повторил он эти ужасные слова еще раз с горечью. – Знаешь, почему меня это так злит?

Я знала, но промолчала.

– Потому что правда, – подтвердил он мои соображения. – И потому что это так или иначе на всю жизнь наложило на меня клеймо человеческого презрения и печать определенных привычек и убеждений.

Он поднялся и, совершенно не стесняясь своей наготы, зажег маленькую лампу под стеклянным колпаком и поставил ее на столик. Кромешная тьма рассеялась и по стенам поползли наши тени.

– Воды? – он звякнул глиняным кувшином, наливая себе в чашку.

– Нет.

– Я не пью ничего крепче ягодного взвара, потому что с детства ненавижу пьяные лица. И слишком хорошо помню, как там, в Дедре, вина и меда лились рекой. А еще я не держу музыкантов в Излауморе. Потому что меня, тогда еще совсем мальчишку, учили развлекать игрой нагитаре публику, что приходила туда в поисках удовольствий.