Книга Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2, страница 118 – Селина Катрин

— Я хотела бы увидеть брата, он с Ларка, но дядя категорически против. Он считает,что если я поеду на родину, то наверняка там и выйду замуж «за дикаря», а это противоречит его договорённостям со старым другом.

—  А я — мать, — подала голос третья цваргиня. — Моему сыну пять. Его отец — с Миттарии, и у него проблемы с лёгкими, ему жизненно необходимы вода и влажный климат. Я не имею права вывезти собственного сына на Миттарию даже на пару дней. — Она громко всхлипнула. — Каждый раз, когда я объясняю ему, почему нельзя, он спрашивает: «Мама, мы что, плохие?»

Толпа зашумела. История Кассиана стала словно толчком к тому, чтобы каждая женщина поведала и поделилась своей болью.

— Мой сын встретил захухрю, и у них родился мальчик. Я никогда не увижу внука, потому что мне запретили вылетать с Цварга.

— А моя племянница умерла при родах, — добавила другая, и голос её дрогнул. — Её муж был с планеты вне Федерации. Они так боялись, что будет девочка с признаками нашей крови, что вместо того чтобы рожать здесь, на Цварге, приняли решение сделать это на космическом корабле без реанимации.

Чем дальше передавали микрофоны и высказывались гуманоиды, тем больше у меня шевелились волоски по всему телу. То, что рассказывали женщины, было просто ужасно.

— Меня зовут Дениз Раатши-Хард, — вперёд неожиданно выступила подтянутая цваргиня в тёмно-синей форме с золотыми шевронами, какую носили офицеры Космического Флота. — Мне очень повезло, и моя семья одобрила поступление в Академию при Федерации Объединённых Миров. Я стала военнообязанной и рисковала своей жизнью, чтобы иметь возможность жить вместе с любимым мужчиной в космосе[6].

«Демонстрация принимает характер открытого протеста. Цваргини делятся личными историями: слёзы, гнев, боль. На фоне выступления Монфлёра митинг перерастает в эмоциональный резонанс планетарного масштаба», — стремительно летело через весь экран головизора, но я слушала и слушала истории как зачарованная.

В какой-то момент очень пожилая цваргиня со сморщенной кожей и абсолютно седыми волосами взяла микрофон в руки.

— Меня зовут Лозанна, — произнесла она низким, чуть дрожащим голосом, и на площади моментально стихли даже дроны. — Я прожила долгую жизнь. Слишком долгую, пожалуй. И если бы не лекарства, давно бы ушла сама.

Её глаза — выцветшие, но не потухшие — смотрели прямо куда-то вперёд, но мне казалось, что прямо на меня. Дрожь пробежала по спине. На щеках цваргини лежали глубокие складки, как следы давних бурь, а седые пряди, собранные в узел, дрожали от малейшего ветра.

— Я ненавижу Цварг, — спокойно констатировала она. — Потому что именно здесь у женщины нет права ни на жизнь, ни на смерть. Только на функцию. Меня восемь раз выдавали замуж. Не спрашивая, хочу ли я этого. По законам, пока я оставалась женщиной детородного возраста — а это аж до ста пятидесяти лет, — после каждого поданного мною заявления на развод меня просто передавали дальше — как глупую безвольную, но красивую куклу.

Толпа замерла. Даже те, кто до этого шептался, теперь молчали, слушая каждое слово старухи.

— Я была молода, потом так устала, что просто перестала чувствовать. После четвёртого брака я сама попросилась в психоневрологическую клинику, впервые за всю жизнь смогла дышать спокойно. Это было не заключение. Это было укрытие. Единственное место, где на меня никто не смотрел как на функцию.