Книга Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1, страница 84 – Селина Катрин

К этому моменту мы свернули в очередной длинный коридор. На первый взгляд — такой же, как и предыдущие: двери по обе стороны, равные промежутки, ровная подсветка. Я не сразу заметила, что на каждой двери имелись смотровые окошки. Внутри было полутемно, лампы гасли автоматически. Я поначалу не вглядывалась. Просто шла, пока глаз не зацепился за движение.

Я подошла ближе. И застыла.

По ту сторону стекла, в комнате с гладкими стенами, без мебели, без даже лежанки — кто-то спал. Хитро свернувшись в тугой клубок, как кошка на подоконнике. Сквозь тонкую, почти жемчужную кожу просвечивали рёбра и позвонки — как ветки коралла, — вросшие в спину. Он был худым, но не истощённым, просто строение тела такое. Нечто в пациенте было настолько неправильным, что я вначале вообще приняла существо за биокуклу или импортированное животное размером с подростка, но никак не за разумного гражданина Федерации… Несколько секунд ушло на внимательное рассматривание и анализ объекта перед собой. И только всмотревшись, я осознала, что пациент никакая не биокукла и не животное, а самый настоящий гуманоид расы пикси, как мой сотрудник Оливер, просто у него два позвоночника. Один шёл нормально, а второй располагался сбоку, отвратительно выступая сквозь кожу правее сантиметров на десять и сливаясь с первым в области копчика снизу и у самой шеи — сверху.

Наверное, мой мозг слишком долго отфильтровывал информацию, а потому я не сразу выдала реакцию. Это меня и спасло.

— Я знал, что ты оценишь. — Голос Хавьера Зерракса раздался у меня за спиной над ухом.

Я не оборачивалась. Просто продолжала смотреть. Существо за стеклом чуть вздрогнуло во сне, одна рука — слишком тонкая, с удлинёнными фалангами — судорожно дёрнулась, и я поняла, что с трудом стою на ногах. В соседнем окошке мелькнуло ещё одно изуродованное тело…

— Это мой личный зверинец, — продолжил глава изнанки Тур-Рина с такой гордостью, будто показывал коллекцию редких картин. — Здесь живут те, кого никтоне принял. Те, кого выбросили. Или… те, кого я вылепил сам.

Я наконец повернулась. Хавьер улыбался — мягко, почти с теплотой. Вот только тепло это было… как свет от инкубатора. Безжизненное, искусственное и откровенно жуткое.

— Что это… что ты с ними сделал? — Мой голос звучал тихо, почти без эмоций, но внутри бушевал ураган. То, что я увидела, — являлось преступлением. Не юридическим. Экзистенциальным. В медицине есть понятие этики, и даже подпольная медицина, по крайней мере, та, которой я занимаюсь, следует галактическим правилам этики.

— Ну… некоторых я покупаю. Спасаю от нищеты, от гнили трущоб. Другие приходят сами — в обмен на долги. Ты бы удивилась, Тери, как много гуманоидов готовы изменить ДНК ради второй почки для своего ребёнка. Или ради нового сердца для старого отца. Кому-то просто нужны деньги, кто-то проигрался в карты, кто-то должен мне круглую сумму денег… Я всем даю шанс. А они… становятся частью чего-то большего. Особенного! — Кракен прошёлся по коридору, разводя руками, будто показывал выставочный зал галереи.

Он обернулся ко мне с тем самым выражением, от которого по позвоночнику ползёт ледяной холод. Как будто он действительно видел здесь не ужас — а красоту. Не страдание — а произведение искусства.

— Скажи мне, Тери, почему один набор признаков считается нормой, а другой — уродством? Кто это решил? Кто дал этим цивилизациям право навязать своё понимание «правильности»? У цваргов есть рога-резонаторы. У миттаров — жабры и перепонки между пальцами. У эльтониек — хвосты и золотой пигмент в верхнем слое дермы… И всё это — норма. Но стоит родиться гуманоидом с третьей ключицей — и тебя тут же спишут в биомусор. Это не уродство. Это — возможности! Это будущее! Конечно, многие скажут, что всё это мутации и эволюция определяет «мусорность» генов, не давая распространяться откровенному шлаку… Но вот взять цваргов, у них проблемы с рождаемостью. Выходит, вся раса — биомусор?