Книга Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1, страница 103 – Селина Катрин

Собственный хребет ломило от напряжения, будто я не мужчина, а перегретый провод, по которому идёт ток с перегрузкой. Пах скрутило спазмом желания. Я на грани — но держусь, потому что в фиалковых глазах читается то же самое: бешеное, горящее, запретное «да», которое хочется урвать зубами.

Я чувствовал себя долбаным наркоманом, который впервые попробовал самый чистый, самый крепкий кайф. Как сумасшедший я проверял языком по ключице и ниже: где на вкус та точка, от которой сводит резонаторы от блаженства? И в тот момент, когда мне почудилось, будто я разгадал Фокс и смог приручить дикую кошку, эльтонийка выгнулась дугой, обожгла спину ногтями и заявила:

— Инспектор Монфлёр, достаточно прелюдий, ещё секунда промедления — я вспомню, где мойскальпель, и начну с ампутации вашего члена.

Стерва!

Я пытался сделать мягче, оттянуть, согреть, но этот грёбаный голос, сорванный на полустоне, врезался в мои резонаторы сильнее, чем любой крик. Одна фраза — и я перестал быть Монфлёром, уважаемым сенатором и опытным политиком. Я стал зверем, которому в кровь впрыснули нечто смертельное.

Эстери.

Невозможная. Желанная до судорог.

Шварх подери, эта женщина была безумием, эрозией, взрывом сверхновой под рёбра!

Я не просто хотел её — я голодал по ней! По ощущениям — всю жизнь. С каждым словом, с каждым взглядом, с каждым напоминанием о её бесподобном теле, восхитительном запахе и сводящим с ума голосе ток пробегал по моей коже.

Я соединил наши тела. Не вошёл — врезался.

Резко. Сильно. До упора.

Без слов. Без пафоса.

Просто взял её, как правду, которую больше нельзя отрицать. Это был вердикт, который принимают единогласно, даже если промолчали. Она задохнулась. Я застонал. И в эту секунду понял, что умер бы, если бы всё это оказалось очередной извращённой игрой и эта фиалковоглазая ведьма оттолкнула меня.

Но она приняла.

Целиком. До дна. До сердца. До сути.

Я вошёл в неё — и взорвался. Жар, рваное дыхание, потемневший взгляд, открытые в немом крике совершенные губы. Я вжался в неё бедрами, стиснул зубы, когда острые ноготки царапнули местечко у основания хвоста, и затем женские руки сжались на моих лопатках. Всё. Предел. Проклятые резонаторы взвыли, как подбитый флаер. Фокс выгнулась под моими ладонями, будто её ударило электричеством от генератора.

И я понял.

Она такая же. Всё это время она была такая же жаждущая и такая же треснувшая изнутри. Я услышал, как она жадно втянула воздух ноздрями, сглотнула и выдохнула не стон, не выдох страсти, похожий на злой рык:

— Наконец-то!

Меня накрыло волной — не оргазма. Жажды.

Дикой. Неутолимой.

Как будто всё, что было до этого, — прелюдия к войне.

Внутри она оказалась тугой, тёплой и дерзкой. Её тело дралось со мной, но я не отступал. Начал двигаться в ней, как по минному полю — аккуратно, точно, жёстко, с нажимом, зная заранее: ошибка —и мы оба взорвёмся ещё раз.

Наши хвосты развязывались и снова связывались в узлы. Фокс цеплялась за меня ногтями, царапала спину, вырывала клочья воздуха из лёгких.

Словно хотела оставить следы.

Словно понимала, что если не оставить — забудется.

Но я не собирался забывать. Я знал — если сейчас соскользну в этот омут до конца, назад пути уже не будет. И пусть.

Чёрт с ним, с Цваргом.

Чёрт с сенатом.