Книга Дом для меня, страница 64 – Амита Скай

Сначала Самсон писал дежурное "доброе утро", потом к нему прибавилось и "спокойной ночи", постепенно сухие слова стали обрастать смайликами, ну а через две недели дурацких сообщений Самсон начал каяться, и это стало новой ступенью в мучениях Лера. Гораздо легче было выносить сложившуюся ситуацию, когда Самсон был грубой скотиной, но когда он начал писать эти свои дурацкие эсэмэски, а потом методично извиняться за каждый эпизод, каждое грубое слово и не просто извиняться, а подробно излагать, почему он психанул, и признавать, что был не прав, это стало просто личным адом Лера.

Самсон почти сразу объяснил, причины такой откровенности: оказывается его подруга-психолог давно предлагала ему свою профессиональную помощь, похоже, видела зачатки неадекватности, но он, естественно, от нее отказывался, пока не наломал дров с Лером и сам не приполз к ней с бутылкой коньяка, чтобы выяснить, почему "влюбился в эту суку" – так он и написал в сообщении. Очевидно первичное осознание собственной неправоты заняло у него больше двух недель, к концу которых он и начал писать Лерусвои дурацкие эсэмэски, а потом он взялся за "объяснение" причин своих поступков, и это выкинуло Лера в какую-то особую плоскость мучений.

Оскорбительные сообщения почему-то никогда особо Лера не задевали, не то чтобы они его вообще не трогали, но время шло, а они продолжали прилетать раз или два в неделю, но Лер их ждал. Искореженная от боли душа ждала даже этих эсэмэсок, объясняя себе, что раз пишет, значит, не забыл, раз царапается, значит, и ему больно. Лер уже не пытался ставить себе какие-либо диагнозы, как-либо себя ругать или оправдывать, потому что боль, несмотря ни на что, не проходила. Он только по ней и определял, что еще жив, все остальное воспринималось словно через стекло.

Когда эсэмэски с оскорблениями вперемешку с претензиями пропали на две недели, Лер не хотел это озвучивать даже мысленно, но сутками грел телефон в руках в ожидании сообщения. Неужели забыл? Неужели отпустил? К счастью, никто, кроме самого Лера, не знал о его унижении. Об унижении ждать хотя бы эти гадости, лишь бы знать, что он не забыл. Если бы ему кто-нибудь сказал, что так бывает, Лер не поверил бы. Порой он радовался, что успел наломать дров и связаться с Васильцевым до того, как окончательно понял, насколько влип, потому что, пробудь он с Самсоном чуть дольше, прилипни он к нему сильнее, он бы уже, вполне возможно, не смог себя отодрать от него и с каждым днем спускал ему с рук все больше и больше гадостей.

Хотя зная самого себя, он, вполне возможно, даже и тогда отодрал бы себя от Самсона, его ослиное упрямство на многое способно. Но тогда получилось бы гораздо хуже, потому что было бы гораздо больше связывающих его с Самсоном вещей, "приятных мелочей", что острыми крючками зацепились бы за его душу и драли ее ежедневно. Возможно, все это было лишь утешением, будто он успел сбежать с Титаника. На самом деле Лер не сбежал, он на нем просто заснул, но, как и прежде, был все там же, несясь на всех парах к айсбергу с одной лишь надеждой утонуть наконец в ледяной воде.

Когда пришла первая эсэмэска без упреков, Лер сразу понял, что проще не будет даже со временем. Самсон взялся за голову и не мудрствуя лукаво стал просто писать, почему вспылил, как ему было больно. Он своим корявым языком писал о том, на что рассчитывал со стороны Лера и что был не прав, ожидая этого от него.