Книга Любимая таю императора, страница 85 – Вера Ривер

Сёдзи отъезжают почти бесшумно, в щёлочки двери просачиваются капли синего кимоно. В этот раз он в таби. Хорошо. В прошлый раз его скрипучие туфли раздражали.

О-Цуру разливает чай: зелёная струйка, похожая на жидкий нефрит, наполняет мою чашку с узором из тонкого бамбука, а его — с изображением старой сосны, и я думаю о том, как тщательно госпожа Мори продумала даже эту деталь, вложив в каждую чашку послание. Для меня гибкость и пустота бамбука, для него мудрость и сила сосны.

О-Цуру бесшумно скользит к выходу, закрывая за собой сёдзи, и мы остаёмся одни в этой комнате.

Тишина опускается и я понимаю, что должна заговорить первой — так делают настоящие куртизанки, те, кого я наблюдала в чайных домиках, подслушивала сквозь тонкие стены, подмечала каждый жест и каждую интонацию, пытаясь понять, как они превращают обычный разговор в искусство. Но сейчас, когда пришло время применить всё выученное, в голове пустота.

Похвалить чай за его тонкий аромат? Заметить, как изящно дрожит пламя свечи? Или сказать правду — что свет выхватывает из темноты его лицо так, что морщины становятся похожи на высохшие русла рек?

Я поднимаю чашку, делаю маленький глоток, и чай оставляет горьковатое послевкусие, которое потом превращается в сладость. Министр тоже пьёт, медленно, смакуя, и его маленькие глаза не отрываются от моего лица.

И тогда он говорит:

— Благодарю вас за это время, госпожа Нана, за то, что согласились провести со мной этот вечер, хотя сердце моё сегодня тяжело от печали, которую не так-то просто нести в одиночку.

Сейчас он будет изливать свои жалобы — на интриги в министерстве, на некомпетентность подчинённых, на холодность жены, которая спит в отдельной комнате вот уже десять лет. А я буду кивать, изображая сочувствие, подливать чай.

— Вчера умерла моя Ханако, — произносит он, и в его глазах появляется влажный блеск.

Ханако. Имя женщины. Дочь? Любовница? Жена? Внучка? Внутри поднимается холодная волна — неужели мне придётся утешать его горе?

— Моя собачка, — добавляет он тихо, почти извиняющимся тоном, и я вижу, как слеза скатывается по морщине на его щеке, оставляя мокрую дорожку. — хин, маленький, белый, с чёрными пятнами вокруг глаз, больших, как у вас.

Собачка. Всего лишь собачка. Я выдыхаю воздух. Напряжение отпускает, оставляя странную лёгкость, похожую на опьянение.

Хин — я видела таких. Изнеженные существа, похожие на ожившие помпоны, которые всю жизнь проводят на шёлковых подушках и питаются деликатесами с хозяйского стола.

— Прошу принять мои глубочайшие соболезнования, Сато-сама, — произношу я заученную фразу, стараясь вложить в неё нужное количество сочувствия, не слишком много, чтобы не показаться фальшивой, но и не слишком мало, чтобы не обидеть. — Потеря верного друга — это горе, которое трудно выразить словами.

Он кивает благодарно, почти детским жестом вытирает слезу тыльной стороной ладони.

И я вдруг понимаю, что в этот момент передо мной не министр внутренних дел, не человек, принимающий решения о судьбах тысяч людей, а просто одинокий старик, потерявший единственное существо, которое любило его не за власть и не за деньги.

— Она любила, когда я разговаривал с ней на её языке, — говорит он, поднимая на меня взгляд, в котором читается такая надежда, что мне становится не по себе. — Прошу вас, не сочтите мою просьбу за странность, но… не могли бы вы… погавкать?