Книга Любимая таю императора, страница 177 – Вера Ривер

Лицо приблизилось. Я видела его глаза — совсем близко, на расстоянии ладони. Тёмные, без блеска.

Губы коснулись моих.

Сухие. Тёплые. Потрескавшиеся от жара, от обезвоживания, от трёх дней без нормальной еды.

Поцелуй длился три секунды. Может, четыре.

Без языка, без нажима, без жадности, без того мокрого голодного давления, которое я знала от мужчин в борделе, когда рот становился просто ещё одной дырой для их удовольствия. Ничего похожего.

Просто губы на губах — легко, осторожно, как прикосновение к рисовой бумаге, которая может порваться.

Отстранился. Сел обратно. Прислонился к стене. Лицо — то же. Маска — та же. Как будто ничего не произошло. Как будто просто передвинул фигуру на доске.

— Желание исполнено, — сказал ровно.

Я смотрела на него. На камешки между нами, разбросанные по доске, тёмные и светлые вперемешку. На перевёрнутого короля.

Хотела сказать — ещё.

Не сказала ничего.

— Да, — ответила. — Исполнено.

— Поздно, — сказал.

— Да. Поздно.

Он задул лампу одним выдохом. И пламя дрогнуло, качнулось и погасло. Тонкая нитка дыма поднялась от фитиля, я не видела, но чувствовала горький запах горелого масла.

Темнота. Сразу полная, плотная, как чёрная ткань, которую набросили на глаза. Потом, постепенно, проступили контуры: бледный прямоугольник окна, слабый свет луны сквозь бумагу, доска для сёги в углу, тёмное пятно на светлом татами.

Легли. Каждый на своём футоне. Между нами — ладонь расстояния, может меньше. Я слышала, как он устраивается,оберегая правый бок, дыхание сбилось на секунду, когда повернулся. Хрип. Выдох. Ровно.

Лежала на спине. Смотрела в потолок на тёмные балки, едва различимые, как линии на ладони при лунном свете.

Цикады за стеной поют оглушающе, как будто кто-то трёт железную пластину о железную пластину. Ритмично. Без остановки.

Кожа на губах ещё помнила. Сухое. Тёплое. Потрескавшееся.

Три секунды.

Может, четыре.

Этого мало. Этого так мало, что хочется плакать.

Но я не плачу.

Закрыла глаза. Открыла — ничего не поменялось.

Потолочные доски рассохлись от времени, а между ними тонкие щели, через которые днём пробивались пылинки, а ночью ничего. Только темнота.

В борделе за поцелуй с языком брали дополнительно. Три мон, если клиент новый. Два — если постоянный.

Хозяйка вела записи: кто, сколько, за что. Поцелуй — строчка в книге, мелкая монета на дне ящика.

Должна быть довольна. Я попросила — он сделал. Не отказал, не засмеялся, не спросил «зачем». Просто наклонился и поцеловал. Ровно, точно, как всё, что он делает.

Должна быть довольна.

Не довольна.

Лежала. Считала полосы лунного света на татами. Три. Пересчитывала. Три. Смотрела, как они ползут. Луна двигалась по небу. Тени двигались по полу. Время двигалось. Всё двигалось — кроме меня.

Думала. Не о поцелуе — о руках. О том, как он не дотронулся. Не взял лицо, не притянул, не положил ладонь на затылок. Просто наклонился, коснулся губами и ушёл обратно. Аккуратно, чисто, не оставив следов. Как шиноби — пришёл, сделал, ушёл. Никто не заметил.

В борделе мужчины хватали. За щёки, за подбородок, за волосы. Тянули к себе. Их руки — везде, сразу, как осьминог в бочке. Поцелуй был не поцелуем, а началом — ключ в замке, дверь открылась, дальше всё остальное.

Он не схватил. Он вообще не дотронулся. И это было хуже. Хуже, чем если бы схватил.