Книга Любимая таю императора, страница 166 – Вера Ривер

Молчание на несколько секунд. Потом засов скрипит, дверь приоткрывается — щель шириной в ладонь. В щели — лицо старика. Морщинистое, с седой щетиной. Глаза узкие, подозрительные. Держит в руке масляную лампу. Свет жёлтый, дрожащий.

Смотрит на меня. На лицо — наверное, в грязи, в царапинах. На кимоно — порванное, в пыли, подол заткнут за пояс. На таби — серые от грязи, порванные на пальцах.

— Кто напал? — спрашивает он, и в голосе страх. — Разбойники?

Открываю рот. Закрываю. Что сказать? Что на нас напал дух? Они с длинной шеей и когтями? Он решит, что опасно связываться. Закроет дверь. Оставит нас умирать.

— Не знаю, — говорю наконец. — Темно было. Не видела. Но люди мертвы. И один умирает. Пожалуйста. У вас есть доктор? Лекарь?

Старик смотрит ещё несколько секунд. Потом кивает медленно.

— Есть. Окаяма-сан. В том доме, — кивает головой налево, — с фонарём у ворот.

— Спасибо, — выдыхаю.

Разворачиваюсь, чтобы бежать, но он окликает:

— Погоди. Ты пить хочешь?

Хочу. Горло пересохло так, что больно глотать. Киваю.

Он исчезает внутри дома. Возвращается с деревянным ковшом, полным воды. Протягивает через щель в двери.

Беру дрожащими руками. Пью жадно, большими глотками. Вода холодная, чуть затхлая — из колодца, наверное. Но вкус лучше, чем самое дорогое сакэ в чайном доме. Допиваю до дна. Отдаю ковш.

— Спасибо.

Он кивает. Дверь закрывается. Засов встаёт на место.

Бегу к дому с фонарём. Колочу в дверь обеими руками.

— Окаяма-сан! Откройте! Человек умирает!

На этот раз открывают быстрее. Мужчина средних лет — лет сорокпять, может пятьдесят. Лицо строгое, умное. Волосы седые, собраны в короткий хвост. Кимоно простое, но чистое. Глаза внимательные — оценивают меня за две секунды.

— Где? — спрашивает коротко.

— На тракте что ведёт в Киото. Два ри отсюда, может меньше. Мужчина. Рана на боку. Глубокая. Много крови.

Он кивает. Разворачивается, кричит в глубь дома:

— Дзиро! Хватай носилки! Быстро!

Голос молодой отзывается — сын, наверное:

— Иду, отец!

Окаяма-сан кричит снова:

— Дзиро, веди лошадь. Факелы — два, чтобы дорогу видеть. Быстро.

Через пять минут все готовы.

Окаяма-сан несёт деревянный ящик лекаря — потёртый, с железными уголками.

Дзиро тащит бамбуковые носилки — лёгкие, но прочные, с натянутой парусиной цвета старой соломы.

Двое крестьян — один ведёт лошадь, низкорослую, с тяжёлыми боками, рабочую. Второй держит два дымных факела.

— Оставайся здесь, — говорит мне Окаяма-сан негромко, но веско. — Отдохни. Жена даст чаю. Ты только помешаешь.

Хочу возразить — хочу ехать, быть там, когда найдут Рэна, видеть своими глазами, что он ещё дышит. Но он прав. Я бесполезна сейчас. Груз, а не помощь.

Киваю молча.

Они уходят быстро, не оглядываясь.

Факелы удаляются, становятся двумя оранжевыми точками в темноте, потом тонкими нитями света. Потом исчезают за поворотом, где дорога ныряет в бамбуковую рощу.

Жена лекаря зовёт меня внутрь. Даёт воды умыться. Чаю горячего — простого, крестьянского банча с запахом жареного риса. Сижу на дзабутоне с вышитыми журавлями, держу чашку дрожащими руками. Жду.

Время тянется — вязкое, тягучее, как нагретый мёд. Не знаю сколько проходит. Полчаса? Час? Больше?

Пью чай — она подливает молча, не задавая вопросов. Считаю трещины на белёной стене — длинные, как молнии. Сорок три штуки. Пересчитываю — сорок пять. Ошиблась.