Книга Любимая таю императора, страница 165 – Вера Ривер

Встаю. Шатаюсь. Ноги ватные. Оглядываюсь.

Темнота. Деревья. Дорога — там, за деревьями. Деревня — два ри назад.

В темноте. По дороге, где, может, ещё остались Они.

Смотрю на Рэна. На кровь, которая растекается под ним. На лицо, белое как бумага.

Считаю удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Четыре.

Разворачиюсь.

Бегу.

Деревня.

Сначала это именно бег — дикий и панический, без мысли о дыхании или усталости. Ноги сами несут вперёд, руки разгребают ветки, кимоно цепляется за кусты, рвётся, но неважно. Важно только одно — расстояние. Между мной и тем местом, где лежит Рэн. Где его кровь впитывается в землю. Где О-Цуру больше не молится.

Два ри. Может, меньше — Рэн мог ошибиться. Или я неправильно помню.

Через пять минут бег превращается в быструю ходьбу — лёгкие горят, в боку колет, ноги путаются в подоле. Останавливаюсь на секунду, задираю кимоно, засовываю край подола за оби — получается что-то вроде штанов, неприлично короткое, но удобное. Ноги теперь свободны.

Иду дальше. Быстро. Почти бегом, но не совсем — экономлю силы. Считаю шаги. Раз, два, три, четыре. Сто. Двести. Триста. Теряю счёт. Начинаю заново.

Луна поднимается. Тонкий серп, почти ничего не освещает. Звёзды густые, яркие, но от них мало толку.

Дорога видна плохо — серая лента между чёрных стволов деревьев.

Спотыкаюсь о корни, о камни. Падаю один раз — ладони в грязь, колени тоже. Встаю. Иду дальше.

В голове одна мысль, как молитва: Рэн жив. Пока жив. Нужно торопиться. Жив, жив, жив.

Слышу собственное хриплое дыхание. Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно на много ри вокруг. Цикады снова поют, их стрёкот заполняет всё, давит на уши. Или это кровь стучит в висках?

Проходит время. Не знаю сколько. Двадцать минут? Тридцать? Пятьдесят? Нет часов, нет способа узнать. Только шаги, дыхание, боль в ногах.

Потом чую запах.

Дым. Древесный дым от очагов. Слабый, но явственный. Деревня. Должна быть близко.

Ускоряюсь. Почти бегу снова, хотя ноги уже еле слушаются. Ещё поворот дороги — и вижу.

Огоньки. Маленькие, редкие. Бумажные фонари у ворот домов. Деревня.

Маленькая — домов двадцать, может тридцать, приземистых, с соломенными крышами. Стоят вдоль одной улицы. Вокруг рисовые поля, чёрные квадраты в лунном свете. Пахнет водой, илом, навозом. Обычная деревня. Бедная. Но живая.

Все спят. Окна тёмные, только в одном доме горит слабый свет — наверное, кто-то не может заснуть или ухаживает за больным.

Собаки чуют меня раньше, чем я вхожу в деревню. Начинают лаять, сначала одна, потом вторая, третья. Лай разносится в ночной тишине, эхом отражаетсяот домов.

Подхожу к первому дому. Останавливаюсь у низкой деревянной калитки. Стучу в неё костяшками пальцев.

— Простите! — голос хриплый, чужой. — Откройте! Пожалуйста!

Тишина. Только лай собак.

Стучу сильнее.

— Откройте! Нужна помощь!

Ничего. Дом молчит, как могила.

Иду дальше — ко второму. Третьему. Собаки лают яростнее. В одном доме зажигается тусклый свет, за бумажными сёдзи видна тень человека. Но дверь не открывается.

Четвёртый дом. Стучу снова, уже отчаянно, ладонью.

— Пожалуйста! Люди умирают! Помогите!

За дверью шаги. Голос — мужской, старый, настороженный:

— Кто там? Что случилось?

— На нас напали! На дороге! Двое мертвы, один при смерти! Прошу, помогите!