Книга Любимая таю императора, страница 160 – Вера Ривер

— Я выкупил тебя, чтобы продать Огуро дороже, — продолжает он спокойно. — Ты стала таю. Талантливой, красивой, обученной. Ты не знала, кто ты. Не помнила. Это было идеально. Он мог использовать тебя как инструмент. Возить на встречи со сторонниками Хара. Показывать: смотрите, ваша принцесса теперь моя. Она танцует для меня, поёт для меня, спит со мной. Ваш клан умер окончательно.

Голос его становится жёстче.

— Ты должна была влюбить в себя… — Замолкает. Не договаривает. Не называет имени. — Но Огуро влюбился сам. И всё испортил.

Поворачивается ко мне. Смотрит долго.

— Он влюбился. По-настоящему. Как дурак. Как мальчишка. Он больше не хотел использовать тебя как инструмент мести. Он хотел тебя. Просто тебя. Это разрушило весь план. Всю драму.

Откидывается назад, садится, обмахивается веером. Раз. Два. Три. Дым от кисеру медленно растворяется.

А я не знаю, что сказать. Сижу. Смотрю на него. На доску для го между нами — пустую, с ровными линиями.

— Я не помню сестру, — говорю наконец хрипло. — Не помню своего настоящего имени. Не помню клана Хара. Вы рассказали мне историю, но она всё ещё кажется… ненастоящей. Чужой. Как пьеса, которую я смотрю со стороны.

Он молчит. Веер замирает.

— Зачем вы мне это рассказали? — спрашиваю тише. — Зачем сейчас? Зачем здесь?

Он улыбается — той же тонкой, печальной улыбкой.

— Потому что Исидзу всё испортил. Я хотел увидеть самое великое представление. Срежиссированное мной лично. Драму, финал которой я сам не знаю. Трагедию или торжество — зависело бы от актёров. — Качает головой. — А он влюбился. Как последний дурак. И развязка стала предсказуемой, скучной, банальной.

Встаёт. Подходит ближе. Останавливается в двух шагах от меня.

— Теперь, когда ты знаешь свою роль, — говорит медленно, отчеканивая каждое слово, — теперь ты можешьсделать то, что должна делать наследница клана Хара.

— Что же? — шепчу.

Он наклоняется. Смотрит прямо в глаза.

— Очистить имя своего дома. И отомстить.

Выпрямляется. Разворачивается. Идёт к двери.

— Подумай об этом, Иоши. Или Мики. Или Нана. Неважно, как ты себя называешь. Важно, что ты сделаешь дальше.

Сёдзи открываются. Закрываются.

Остаюсь одна.

Сижу на подушке перед пустой доской для го.

Смотрю на линии. На пересечения. На углы.

Считаю их. Раз. Два. Три. Четыре.

Сбиваюсь на пятнадцати.

Начинаю заново.

Три дня молчания

Гостила ещё три дня.

Три дня, когда мы больше не говорили об этом. О клане Хара. Об Иоши и Мики. О мести. Словно разговор тот ночью — просто дурной сон, который растворяется с рассветом.

Господин Такэда был безупречно вежлив. Приглашал на чай. Показывал новые свитки в своей коллекции — один с журавлями работы художника периода Камакура, другой с каллиграфией монаха Иккю.

Рассказывал истории о каждом — где купил, у кого, за какую цену. Голос ровный, спокойный, увлечённый.

Мы играли в го ещё дважды.

Я проигрывала оба раза — не так катастрофически, как в первый вечер, но всё равно проигрывала.

Он хвалил отдельные ходы, указывал на ошибки, объяснял, где можно было сыграть лучше. Терпеливо. Обстоятельно. Как учитель — ученицу.

Со стороны он был именно этим: наставником Наны Рэй, человеком, который разглядел талант в грязной девочке из борделя и вытащил её на свет.