Книга Любимая таю императора, страница 130 – Вера Ривер

Рэн помогает седлать лошадь. Кобыла серая, с белым пятном на лбу, которое напоминает молодой месяц. Она переступает с ноги на ногу, фыркает. Рэн затягивает подпругу, проверяет ремни, проводит рукой по шее. Лошадь успокаивается под его ладонью.

И тут раздаётся крик.

Высокий, пронзительный, он летит из дома и ударяет в сырой утренний воздух. Я бегу, не думая. Каменная дорожка стучит в подошвы. Пролетаю мимо фонаря, мимо мокрых кустов, запрыгиваю на веранду. Доски под ногами отзываются знакомыми скрипами. Третья. Седьмая. Одиннадцатая.

В коридоре на полу лежит Мэй. Под ней расползается кровь. Её много, и она быстро находит щели между отполированными досками. Алая жидкость выглядит чужеродно на тёплом золотистом дереве, как пролитая краска.

В правой руке Мэй сжимает осколок. Большой, острый, изогнутый, как коготь. Я сразу узнаю его. Ваза эпохи Муромати из токонома, та самая, которую госпожа Мори хранит как реликвию. Сейчас от неё остались только куски, разбросанные по полу белыми осколками.

— Я хотела протереть пыль! — рыдает Мэй сквозь слёзы. — Там было так пыльно! Я думала, пока вы собираетесь, я успею! Но она выскользнула! Разбилась! Я хотела собрать осколки, но порезалась! Глубоко!

Она держит левую ладонь раскрытой. Порез идёт через всю ладонь от основания большого пальца к мизинцу. Я вижу мясо. Вижу, как кровь выталкивается толчками. Раз. Два. Три. Я ловлю этот ритм и чувствую тошноту.

О-Цуру уже рядом. Она прижимает тряпку к ране. Ткань темнеет мгновенно, становится тяжёлой и мокрой. Кровь проходит насквозь.

— Нужен лекарь, — говорит О-Цуру. — Срочно. Рана глубокая. Может быть задета жила.

В дверях появляется Рэн. Он оценивает ситуацию одним взглядом. Кровь. Осколки. Мэй. Ваза.

— Я приведу лекаря. Десять минут.

Он исчезает быстро. Я слышу топот по дорожке, потом хлопок ворот.

Через несколько секунд по коридору идут другие шаги. Медленные, размеренные. Я узнаю их раньше, чем вижу хозяйку.

В дверях стоит госпожа Мори. Она смотрит на осколки, потом на кровь, потом на Мэй. Шрам на её лице становится почти белым. Так бывает только при сильном гневе.

— Ваза эпохи Муромати, — произносит она тихо, почти шёпотом, и от этого страшно. — Самая ценная вещь в этом доме. Ей было двести лет.

— Простите! — Мэй пытается поклониться, но О-Цуру удерживает её. — Я заплачу! Отработаю!

— Чем заплатишь? — Госпожа Мори делает шаг вперёд. Потом ещё один. — Твоей жизни не хватит на такую вазу. Десяти не хватит.

Лекарь приходит быстро. Старик с седой бородкой пахнет травами и рисовым вином. Он опускается рядом с Мэй, берёт её руку осторожно, как птицу. Начинает шить. Я считаю стежки вместо того, чтобы смотреть на иглу. Пятнадцать. Шёлковая нить блестит в утреннем свете. Мэй лежит тихо, бледнеет. Губы искусаны до крови, но она не кричит.

— Повязку менять два раза в день, — говорит лекарь, выпрямляясь. — Руку держать неподвижно минимум неделю. Никаких нагрузок, иначе швы разойдутся.

Я плачу ему щедро, почти не торгуясь. Он кланяется и уходит. Запах трав ещё держится в воздухе, смешивается с железным запахом крови.

Смотрю на Мэй, на её перевязанную руку. На О-Цуру, которая собирает осколки в тряпицу. На госпожу Мори, у которой шрам так и не возвращает обычный цвет.

Мэй должна ехать с нами. Теперь не может. Рука не выдержит тряску, кровь пойдёт снова. Оставить её не с кем. В доме нет слуг, кто согласится, кроме О-Цуру, а О-Цуру нужна мне.