Книга Чужачка в замке Хранителя Севера, страница 57 – Лари Онова

Я хотела уйти, спрятаться, смыть с себя этот липкий осадок чужих взглядов и собственных несбыточных надежд.

Повернулась, но путь мне преградила высокая фигура в тёмных мехах.

Изабель.

Она стояла неподвижно, сложив руки в муфту, и смотрела на меня с тем особым выражением, в котором смешивались жалость и брезгливость. Так смотрят на щенка, который пытается перегрызть железную цепь.

— Кажется, ты забыла, кем являешься, дорогая, — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая звон бубенцов на сбруе мулов. — И где твоё место.

Я попыталась обойти её, но она сделала шаг в сторону, снова блокируя мне дорогу. Вокруг нас ещё сновали люди — торговцы сворачивали тюки, конюхи уводили лошадей, — но мы словно оказались в вакууме.

— Оставь меня, Изабель, — глухо попросила я.

— Хранитель Севера не для такой, как ты, Катарина, — продолжила она, будто не слыша меня. Её взгляд скользнул по ярко-зелёной ткани в моих руках, как по грязной тряпке. — Ты видела, как он смотрел на тебя? О, не обольщайся. Это не любовь. Это голод зверя, который видит свежее мясо. Но женится он на той, кто принесёт ему власть и золото. Кого выбрал ему император. На Элинор. А ты... ты лишь развлечение для глаз, пока зима не кончится.

Что-то оборвалось внутри меня. Весь страх, всё напряжение последних дней, боль от потери дома, всё это вспыхнуло в одну секунду ослепляющим пламенем. Я не обратила внимания на то, что Элинор Дугласу выбрал император. И на то, что зима на Севере почти постоянно. Эти нюансы ускользнули, утонули в зыбком болоте обиды.

— Замолчите! — выкрикнула я, и несколько проходящих мимо слуг испуганно обернулись. — Вы меряете всё только выгодой! Для вас люди — это кошельки с монетами, а чувства — товар на обмен!

— Я лишь говорю правду, которую ты не замечаешь или не хочешь замечать, — холодно парировала мачеха.

— Правду? — меня трясло. — Какую правду, Изабель? Что вы готовы стелиться перед кем угодно, лишь бы извлечьсвою выгоду? Вы пустышка! Внутри вас ничего нет, кроме жадности и ледяного расчёта!

Я шагнула к ней, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слёзы.

— Вы хоть когда-нибудь любили отца? Или вы просто ждали, когда он умрёт, чтобы распорядиться остатками его состояния? Я помню ваши глаза на похоронах. Сухие. Стеклянные. Вы даже не плакали! Вы стояли у его гроба и думали, кому выгоднее продать его дочь! Вы чудовище, Изабель. Бесчувственное, алчное чудовище.

Я выдохнула эти слова ей в лицо, ожидая пощёчины, крика, ярости. Даже хотела, чтобы она ударила меня, это было бы честнее, чем её вечное ледяное спокойствие.

Но Изабель не шелохнулась. Лишь уголок её рта дрогнул в странной, горькой усмешке.

Она оценивающе опустила глаза на мой муслин и сложила пальцы на груди. И я заметила, что у неё на среднем пальце тонкий шрам, как от пореза краем бумаги. А на запястье — расшитая перчатка стянута чуть криво, что заметно, как торчит узелком нитка. Совершенство её облика трещало по швам.

Мачеха медленно вытащила руку из муфты и поправила у меня выбившийся локон. Я не отпрянула. Замерла в ожидании. Её движение это было таким усталым, что сердце кольнуло жалостью.

— Бесчувственная... — повторила она задумчиво, пробуя слово на вкус. — Ты ставишь мне это в вину, Катарина?

Она вдруг рассмеялась. Это был тихий, ломкий смех, похожий на хруст шагов на морозе. В нём не было веселья — только усталость.