Книга Сборщики ягод, страница 29 – Аманда Питерс

– Норма, тебе скоро пятнадцать. Пора учиться думать своей головой и жить самостоятельно.

– Но у нее головные боли.

– Это ее головные боли, а не твои. И голова у нее болит вовсе не из-за тебя. Не забывай.

Элис всегда умела объяснять так, чтобы до меня дошло. И все же, несмотря на всю ее мудрость, стоило телефону замолчать, на меня снова наваливался груз материных головных болей. Любовь в нашем доме была, только никто не знал, что с ней делать.

Я покаталась на новом велосипеде всего несколько недель – наступила зима, выпал снег, и он отправился на склад, а я снова сделалась затворницей. Поскольку из-за метелей и морозов приходилось сидеть дома, я вспомнила о ящике в подвале и снова отправилась на поиски. В тот день снег летел параллельно земле, смерзаясь коркой на дорогах, крышах, на всем, что не двигалось. Занятия в школе отменили, и я попыталась снова заснуть, но сон не шел. Мать уже встала и занималась какими-то своими делами. Ее каблуки громко стучали по деревянному полу, а вздохи, уверена, раздавались на весь квартал. Пришлось встать и одеться, раз уж не удалось поваляться подольше в теплой кровати. Очередной детектив о Нэнси Дрю, который я собиралась читать весь день, остался лежать, нераскрытый, на столике у кровати.

– Спустись, пожалуйста, и подбрось дров в печь. А то становится зябко.

Ветер колотил в окна, а жир от бекона уже начинал твердеть у меня в тарелке. Мать стояла у раковины, опустив руки в мыльную воду. Я отдала ей тарелку и направилась в подвал, где стояла печь.

– Выбери, пожалуйста, хорошее ясеневое полено. Дольше горит и больше тепла.

Спустившись в подвал, я повернулась к печи, но тут на глаза мне попался конторский шкаф с оплаченными счетами и фотографиями, которых, как мне раньше говорили, не существовало. Я взглянула вверх на лестницу, проверяя, не смотрит ли она, и опустилась перед шкафом, уперевшись коленями в бетонный пол. Подавшись вперед, взялась за ручку нижнего ящика – он открылся легко, но скрип металла о металл заставил меня замереть и снова посмотреть на лестницу. Звук был негромкий, но его усиливало сознание того, что я делаю нечто недозволенное. Я посмотрела в ящик. Пусто. Там ничего не было, если не считать нескольких скрепок и пыли. Все фотографии исчезли. Я посидела, глядя в пустой ящик, тихо закрыла его и тут услышала стук ее каблуков по полу у себя над головой. Только поднявшись наполовину по лестнице, я вспомнила, зачем спускалась. В итоге я нашла большое ясеневое полено и бросила его в печь.

Я искала эти фотографии еще несколько недель. Искала всякий раз, когда мать ложилась отдохнуть или уезжала за продуктами, но так ничего и не нашла. Единственное место, где я не рылась, – у матери в шкафу. Когда она заболела и я уже не могла ухаживать за ней сама и пришлось отправить ее в пансионат, тетя Джун помогла мне освободить дом, чтобы подготовить его к продаже. Когда я мыла нижние полки кухонных шкафов, она попыталась незаметно проскользнуть мимо с большой шляпной коробкой в руках.

Она направлялась в машину, которую одолжила у подруги.

– Тетя Джун? – Она не остановилась. – Тетя Джун? – повторила я более настойчиво.

Она развернулась, не доходя до машины, но не ответила. Мы стояли, глядя друг на друга, словно сошлись в странном поединке. Она со шляпной коробкой, я – с мокрым кухонным полотенцем. Я не совсем понимала, что происходит, но заметила нечто странное в ее походке, в том, как она держалась за эту коробку и делала вид, что не слышит меня.