Книга Сборщики ягод, страница 28 – Аманда Питерс

– Норма, поднимись сюда и помоги мне. Что ты делаешь в подвале? Там сыро, простудишься.

Я взяла семейное фото на фоне океана и засунула в задний карман, а потом закрыла ящик и дернула за шнурок выключателя, снова погрузив подвал во мрак. На верхней ступеньке меня пробрала дрожь. Из сырой прохлады я вышла в теплый уют согретой солнцем комнаты, где желтая полоса света из окошка указывала мне путь от лестницы в подвал в кухню. В конце солнечной дорожки на засыпанном листьями полу стояла мать.

– Помоги мне с этим.

Она подняла пучок остролиста, который рос как сорняк в канавах и полях. Серо-коричневые стебли, усыпанные красными ягодами, были срезаны под корень под идеальным для сохранности углом. Мать собирала остролист, чтобы украсить церковь к Рождеству. Даже такая простая вещь, как его сбор, совершенно не вязалась с той матерью, которую я знала. Обмотав платком идеально уложенные волосы, в болтающихся на руках садовых перчатках и резиновых сапогах, которые папа надевал зимой, когда чистил снег, она бродила по высокой траве и залитым водой канавам. Увидев ее, раскрасневшуюся от свежего октябрьского воздуха, я невольно испытала прилив любви.

Когда мать стала связывать ветки в пучки шпагатом, я вытащила фотографию из заднего кармана и положила перед ней на стол.

– Мама, почему меня нет на этом фото?

Она замерла, положила ножницы и взяла фотографию, осторожно, будто та могла вспыхнуть. На ее верхней губе выступили капельки пота. Она сделала глубокий вдох, словно собиралась заговорить, но ничего не сказала. В ожидании ответа я молча взяла ножницы и отрезала отмеренный ею кусок шпагата, обмотала им ветки и завязала узлом.

– Кажется, у меня начинает болеть голова. Пожалуй, пойду прилягу. С этим потом разберусь. – Она сняла с головы цветастый платок и положила на стол, а потом оставила меня в этом маленьком лесу. – Ужин в холодильнике. Норма, будь любезна, поставь его в четыре часа на час в духовку при 350 градусов. В пять будем ужинать.

И она исчезла в коридоре, прихватив фотографию с собой.

Больше я никогда не видела ту фотографию. Иногда я вспоминала о ней и удивлялась, что там было такого, что у матери разболелась голова. В тот вечер невидимая цепь, которой я была прикована к дому, еще немного ослабла – папа разрешил мне пойти к Джанет в гости с ночевкой.

На следующее утро дома меня ждал новый сюрприз: отец подарил мне новый велосипед, пахнущий машинным маслом и новой резиной, с украшенными красными ленточками рукоятками руля. Я хотела сказать, что уже слишком большая для ленточек, но побоялась его расстроить, поэтому так и каталась с развевающимися разноцветными полосками пластика. Седло было длинное, изогнутое. А самое главное – мне разрешили кататься до бейсбольной площадки.

– Так странно. – Я прокралась с телефоном на кухню, когда мать уехала в магазин, а папа сгребал листья с газона.

– Что странно? – шепотом переспросила Элис.

– Когда что-то можно. Сажусь на велосипед, оглядываюсь на дом, и на секунду мне кажется, что надо вернуться.

– Зачем возвращаться домой, если тебе разрешили кататься?

Я услышала, как она отхлебнула чаю. Намотав провод на мизинец, я выглянула в окно, чтобы не пропустить, когда подъедет мать.

– Она этого не хочет. Не хочет меня отпускать. Я это вижу. И чувствую себя виноватой.